Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Так состоялась моя первая публикация.

Говорят, Кутуй был крут с людьми, малоизвестными в литературе, с начинающими, но как объяснить его терпение, когда я ему звонил во хмелю, нёс околесицу, и он терпеливо слушал.

– Ну вот, Айдар, уже в пятый раз звонишь, – оторвал от мысли, я как раз статью писал, мысль кипела… – говорил он обиженным голосом. – Ну что ты хотел, говори.

– Так, поболтать…

– Вот даёт, человек!.. – он смеялся. – Ну, болтай же…

Так начиналась наша дружба.

Он сам любил по утрам гулять по территории лечебницы, посещать фонтан у парадного въезда, выходить на берег Казанки.

Ну и я бегал из палаты к нему чаёвничать.

– Выпивать больше не будешь? – спрашивал он.

– Нет, – отрываясь от чашки, счастливый, полный жизненных сил, улыбался я.

– С год тебе будет трудновато соображать, – делился он житейской мудростью, – мозги ещё засорены алкоголем, как ржавчиной, и ты по жизни будешь шарахаться, сшибать локтями шкафы в прихожей. Я сам всё это прошёл, лечился и здесь, и в Сибири у одного светилы. Раздевали донага, клали ничком, он ходит, читает проповедь, брызжет водой, – и простая вода обжигала как кипяток, все кричат, маются. Однако ничего не помогло. Пока сам не решил бросить. Вот и ты сам к этому пришёл.

В комнату входила его красавица-жена, Светлана Григорьевна. Ставила поднос с чаем на письменный стол.

Слышавшая краем уха о сути разговора, авторитетно заявляла:

– Айдар, ты не имеешь права пить, не имеешь права губить талант. Теперь ты уже не принадлежишь сам себе. Не смейся! Если ты развяжешься, ты совершишь преступление.

– И мы тебя поставим к стенке, – улыбался Кутуй.

– Ты знаешь, как это повредило Рустему, – продолжала Светлана Григорьевна. – Сколько погасло в мозгу идей, сколько ненаписанных рассказов!..

– А в литинститут поступишь? – лукаво спрашивал Кутуй в другой раз.

– Поступлю.

– Там семьдесят человек на место, – остерегающе говорил он.

– Ну и что!

«Рустем Адельшевич, пять!» – сообщал я из Москвы как родственнику после каждого сданного экзамена.

Они искренне радовались за меня, и по возвращении в его семье меня приняли с триумфом.

– Айдар, у тебя железная воля! Ты был уверен и прошёл, как танк, – сказала Светлана Георгиевна.

Сейчас вспоминается: откуда у меня та уверенность? А если б провалил, да просто на первом этапе не прошёл бы творческий конкурс? Судьба, возможно, сложилась бы по-другому. А воля?.. не знаю… просто было радостно, в стране перестройка, и, казалось, не могло случиться иначе. Попали, наверное, мои рассказы в масть – по цепочке именно к тем людям, которым по душе такая проза.

К окончанию литинститута Кутуй уже приготовил мне место в журнале «Казань».

Я стал там работать. Балашов загрузил меня работой по самую макушку, и я благодарен ему за это: написал я в ту пору немало.

Светлана Григорьевна говорила мне о Кутуе:

– Он так рад, что ты есть. Говорит: я за него, как за спасательный круг держусь.

Дело в том, что Кутуй нет-нет да и срывался, выпивал, это плохо сказывалось на его здоровье. А я был вдохновенный трезвенник, для него от меня исходил мощный дух трезвости, и он старался быть рядом.

Как-то мы ездили к нему на дачу на Лебяжье. Ждали автобус. Я ему рассказывал о нашей первой встрече на улице Жданова, где он пел арию Мистера Икс.

– Да уж… – протянул он, что-то припоминая. – Тут недалеко живёт моя первая жена. Внуки. Они называют меня «плохим дедушкой». Я ж бродяга. Ну вот, как-то поехал на дачу, автобуса нет, замёрз. Сходил в магазин, и вон там, под кустом, согрелся. Ну, думаю, внуков проведаю. Пошёл, позвонил, в ответ – тишина. Дома никого не было, но показалось, что мне нарочно не открывают. Я не стал лягать дверь. Решил их наказать по-другому – посредством искусства. Представляешь, всю ночь пел под окнами.

– Арии?

– Угу, – он посмотрел исподлобья. – Бегал вокруг дома, как угорелый, и горланил. Басами уничтожал условности света. Мне хлопали. С балкона девицы бросали цветы, хихикали…

Басам Кутуй не изменял никогда. Как-то он заболел. Я поехал к нему в больницу на улицу Мавлютова. Начался тихий час. В здание впускали только больных. Я умудрился проскользнуть. Поднялся наверх. Как раз Кутуй выходил из курительной комнаты с двумя потёртыми типами, похожими на злоумышленников. Они как-то незаметно «рассеялись»…

Мы вошли в небольшую палату. Как заслуженный деятель искусств, он жил в отдельной.

– Как дела? – спросил я.

– Плохо… Завтра придёт главврач.

– Ну и?..

– Будет расправа.

– За что?

– Опять пел.

Он посмотрел вопросительно, почесал голову. Я отвернулся к окну, делая вид, что любуюсь рощей…

– Выпил чуток. Пришёл сюда, забаррикадировался, лёг, ну и… Говорят: «Сотрясал обитель…»

В нём совмещались интеллигентская деликатность и бунтарство. Он за смычок продал дьяволу душу. И служил ему верно. В известные времена человек обеспеченный, в сердце он не со всеми ладил. Выходил на свой знаменитый балкон и в трусах (это болезнь многих писателей) начинал ругать власти, декламировал и заканчивал выступления какой-нибудь содержательной арией. Брутальный тембр сокрушал эфир над широкой поймой Казанки…

Обид он не прощал и был страшным забиякой.

Как-то мы отправились в журнал «Идель». Рустем Адельшевич был с похмелья, чувствовал себя неладно. Рассказывал про вчерашнее торжество, его чествовали молодые поэтессы, и когда он флиртовал, дёргая их за косички, у него изо рта выпрыгнула на стол вставная челюсть.

– Конфуз, – сказал я.

– Конфуз, – вздохнул он.

– А на фига пили-то?! Вы мне слово давали.

– Давал… – отвечал он виновато.

Стоял жаркий июнь. Мы шли пешком по улице Карла Маркса.

– Стой, – останавливал он меня каждый раз, как только я прибавлял шаг, – иди рядом, – и, вздохнув, продолжал движение.

Во дворе редакции находилось кафе. Я взял ему для поправки рюмку водки и, чтоб не мешать, хотел на время оставить.

– Нет! – воскликнул он, – стой рядом.

– Зачем?

– Так спокойней.

– Да на черта я тут нужен?..

– Нужен, – он обречённо глядел на рюмку. – Для уверенности…

Не стоило об этом писать, если б потом не случилось следующее.

Я сдался и соприсутствовал. Кутуй выпил, «освоил», и мы поднялись в редакцию.

В сумеречном коридоре задней пристройки я вовсе не обратил внимания на трёх молодых людей, двигавшихся навстречу. Один их них, сухощавый, был около двух метров ростом. Не обратил внимания и на то, что они остановились перед Кутуем. Что-то между ними произошло, послышались обрывки фраз, и в то же мгновенье Кутуй, этот маленький, тщедушный, шестидесятипятилетний пенсионер, который сейчас только боролся со страхом смерти и при ходьбе покачивался, – вдруг он сделал резкое движение дельфина и, подпрыгнув,