Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Расстаться вы не можете. Во дворе какой-то школы на Искре она лежит навзничь на ворохе листьев, на каком-то деревянном щите – в модном своём клетчатом пальто с капюшоном. Безысходная тишина, холод и полутемень.

Она садится, обнимает руками колени.

– Всё это кончится плохо…

Качающаяся на ветру лампа освещает её лицо – то справа, то спереди – то детское, то взрослое.

Порой она в отчаянье, отказывается выходить к тебе из общежития, запирается в комнате. В дни примирения приходит на свидание к вечному огню, заботливо поправляет твой шарф на груди и застёгивает верхнюю пуговицу на пальто.

– Слушай, – говорит однажды, уже в декабре. И шагнув вперёд, выбирая дорогу в сугробе вдоль Арского кладбища, в такт шагам читает:

И что же?

Спалить огнём влюблённых глаз?

Молить, чтоб разлучили нас?

Сказать тебе: придёшь весной,

А если снег – уйдёшь с другой?

И что же?

– Это ты сочинила?

– Да.

Сегодня тебе – семнадцать, вы сидите в пустом ресторане речного порта. За огромными заиндевелыми стёклами на Волге дымятся торосы, а здесь уют, тишина и живая печаль об утраченном лете…

На холодном причале, в простенке у кассы, поцелуи обветренных губ. Ты впервые на минуту – это тебе в подарок на день рожденья – запустишь руку в её пальто.

Над заиндевелой рощей у станции Ометьево (из-за ремонта вы оканчивали десятый класс в 93-й школе) встаёт ледяное январское солнце. Ты убегаешь к ней с урока в одном пиджаке – до окончания занятий гардеробщицы пальто не выдают. Как раз Наталья выходит из умывальной, лицо мокро, всё в каплях, – полотенце у ней в комнате. Ты хватаешь её, мнёшь и целуешь в коридоре ещё спящего общежития, – пьёшь её губы, щёки, всю её суть, и, как вампир, набравшийся крови, полный сил и счастья бежишь в своих кедах опять на урок.

Восьмого марта в комнате общежития – застолье, вино и самодельные пельмени. Вы поссорились. Но тебя приглашают. Исполняется индейская песня – El condor pasa – «Парящий кондор», песня с криком чаек, ставшая вашим гимном, – та песня, под которую в жарком июне ты признавался ей в любви. Тогда вы заперлись в комнате, ты был неистов, говорил шёпотом, но рук не распускал, – и, боясь тебя, а больше себя, она с вытаращенными глазами уползала в угол кровати.

Застолье пополняется вином, танцуют пары. Ты куришь в коридоре, к тебе подходит чернявая девушка и говорит, что во время медленного танца пьяная Наталья поцеловала Савкина. Об этом Савкине ты уже слышал: достаёт где-то модные тряпки, бюстгальтеры; Наталья вроде как к нему неравнодушна…

Ты знаешь, что в таких случаях дерутся. Вызываешь Савкина в коридор, и тогда распахивается из комнаты дверь и высыпает обеспокоенная толпа: «Вон они!», – скорей, чтоб не успели развести, наотмашь бьёшь Савкина по щеке ладонью.

Нарочно ладонью, сильно и хлёстко, чтобы прозвучало в гулком коридоре, как удар калошей; тебе нечего уже терять.

«Не его надо было!», – цедит девушка, между тем прикрывая тебя. Друзья Савкина пришельца не топчут, не выбрасывают в окно, как-то опешили. Наталья кидается жалеть Савкина.

А утром, когда ты опять пришёл в общагу, похмельный и грустный, пятикурсник Давыдов, местный качок и защита, сажает тебя за стол, наливает горьковатый «Портвейн 777» в гранёный стакан.

– Ты молодец, – говорит, – а Савкин – тряпка.

Ты не боишься ничего. Ты и с Давыдовым летом дрался: летя в обнимку с лестничного марша, вы пробили сплошное стекло двери, и оба поранились.

Кто-то приводит Наталью. Её сажают за стол, печальную, как чужую невесту, кладут в тарелку картофельное пюре и кусок тушёного кролика, наливают вина и заставляют выпить.

Вы сидите молча, иногда исподлобья поглядываете друг на друга.

– Теперь и ты, и Савкин для меня – ноль, – говорит она после опохмелки – уже после полудня, сонная, усталая, сидя на подоконнике лестничного марша. Вскидывает руку, в вырезе майки груди – как в люльке два близнеца.

– Слышишь, зеро!

В кружке, сложенном из её пальцев, в ноле – ты видишь горько плачущие глаза…

Закончив школу, ты начинаешь бриться и чаще выпиваешь. Ставишь на общаге крест. Но в такой же день, Восьмого марта, через год, опять идёшь в здание с запахом жареной картошки и ментоловых сигарет. Шарахаешься в распахнутом пальто по комнатам, ища живых людей, и, наконец, находишь за столом целую компанию. «Проезжающему человеку! Господа, умоляю!.. У меня есть вино!..» – растерянный, едва не рыдающий, будто просишь пощады у примолкнувших за столом людей.

Вхолостую скрипит игла проигрывателя. Лампочка горит лишь у двери, слабо щепит свет на стёртую охру пола, но в дальнем углу ты уже разглядел опустившую глаза Наталью. Там же сидит знакомая пара:

– Штрафную! Налейте ему штрафную!

Наталье ты не вымолвишь ни слова. Ты не знаешь, кто ты теперь для неё. Ты немного повзрослел, и уже понимаешь, что иногда должно допускать, что твою любимую может ласкать кто-то другой; от тебя уже ничего не зависит.

Ближе к полуночи гости расходятся. За столом остаются три человека: ты, она и какой-то очень высокий и сухой парень.

Сидите молча, все трое уставившись в стол. Проходит несколько минут. В конце концов, высокий не выдерживает, поднимается и, загребая стулья, выходит вон. Ты молчишь и не двигаешься. Наталья, та взбалмошная Наталья, бросается к тебе на колени, обнимает и горячо целует: «Как хорошо, что ты пришёл! А то бы я была с ним!»

Ты много чего тогда совершал, над чем нынче респектабельная молодёжь откровенно смеётся, и не будешь писать роман, как мучил и мучился. А она мечтала о счастье – не с баламутом, а с мебелью и степенным мужем. Идеалист и бунтарь, ты в тот шкаф не влезал.

* * *

Ты застал её в постели. Разбудил сразу, не удержался, как только обнаружил в Интернете номер её телефона – в кризис она, специалист-проектировщик, искала высокооплачиваемую работу. Сонная, разбуженная среди ночи неизвестно кем, а потом, когда ты представился, осознав в рокочущем облаке тебя, – она растерялась… Ты чувствовал, как она вдавилась в постель, и вы надтреснутыми голосами обращались друг к другу на «вы».

Вы говорили несвязно. Отдельными фразами. Перед глазами проплывали годы, обломки чужих судеб…

– Там кто-то плачет?

– Это внук.

Как быстро нынче ими становятся! Милых дам, что ещё влюбляются, танцуют и поют, которых завлекают, любят, бросают, и они плачут у окна, кусая губы в детской обиде, – как быстро