Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

за гроб берут? Летось Николая-кузнеца хоронили, Катю надо спросить… Мне доминка-то дешевле сойдёт: Величко-невеличка, сморщенный клюв… А тяжёлый, говорят, Николай-то был. Это голова у него больша больно да курчава, будто кольчугой обмотана. Седина железна. Коваль…»

Вспомнила, как возвращалась с поминок, чужой смертушкой тронутая, бесплатно хмелённая да сытая, на лёгоньких ножках. Моложе была тогда на год. А Катя хорошо угощала: ешьте, пейте, дядя Коля выпить любил. По бутылке дала ребятишкам, что несли гроб.

Клавдия будто на секунду вздремнула. Нет, она уж давно не спит. Почуяла запах не то застоялых духов, не то намокшей текстильной краски, материи. Новый и в то же время будто знакомый запах. Он идёт от угла, от тряпицы, которою заткнула в углу гнилую щель, ведь осень… А если вправду, то Клавдия-то давно умерла, и дух сей – от прелой материи гроба, сырой могильный дух. А здесь – это душа Клавдии гостит в родном доме на сороковой ли, ой ли на первый день!.. Прибыла она сегодня в своей доминке, как в экипаже, лёжа: ведь стара да ленива. Строга, величава, покойна лицом раба божия Клавдия, глянь по сторонам: и справа, и слева – ажурная обивка гроба. А крышка вон там, во дворе, у ворот, там братец сидит в инвалидной коляске, плачет и курит «Север»: «На Покров, на Покров наша Клавдия, как выпал снег!..»

Клавдия, шевельнувшись, сдвигает в ногах отяжелевшую кошку. Кто-то темнит взмахами стену… Узелками рук Клавдия разглаживает край наборного одеяла поверх впалого живота. Жива…

«Что это я? Ведь завтра день рождения у меня, – думает Клавдия. – Позову-ка я Катю, наварю щей, куплю «Агдаму». Посидим, спомним…» С улицы свет фонаря, в широкой металлической шляпе, падает через окно на потёртые обои вдоль кровати. И от этого как-то уютно: вот светит задарма лампочка прямо в комнату, а сама Клавдия – вот она, туточки, в тёплой постели, и хорошо. Мурка, вытянувшись, будто подохшая, греет облезлой шерстью ревматизмы хозяйки.

«Посидим, спомним…» – Коростой стынет улыбка на сохлых губах. Лёгкой девочкой бежит Клавдия по заречному лугу за бабочкой-капустницей, а в жёлтых волосах её вьётся атласная лента. Знает, знает Клавдия в беспокойном старушечьем забытьи, что это сон, и тужится вспомнить, кто тогда подарил эту ленту, бабушка или дед? Помнит корявые руки, видит будто на дне бочки: уколола та девочка ногу о кустик, фукает кто-то на ранку, жалостливо, кровно. Потом открывается сундук, обитый изморозью, вынимают ленточку руки, а под ленточкой на дне сундука – смертное…

Утро больно цедило в глаза светом, от недосыпа болела голова, покалывало сердце. В комнате тишина, стылость. Истопить ли печь? Попила горячего чаю, согрелась: «С первым инеем и протоплю…»

Взяв бидончик, вышла на улицу, приставила к воротам чурбак: хозяйки дома нет. С деревянного столба снялась ворона. Свистя крылом, опрокинулась за изгородь. Непогашенная лампа на столбе желтела цыплячьим пухом.

– Что это задарма деньги-то жгут? – подумала Клавдия. Глянула на покосившиеся ворота покойного Николая, мрачные, призывно приоткрытые – и вдруг подкосились ноженьки, помутилось в глазах, будто опять, как в девчоночью пору, гаркнул строгий отец под гулкий купол неба, охолонув нутро: «Пойдёшь за вдовца замуж!»

1989

Свеча

Ночь. Окраина. Двое входят в улочку, которая ущельем врезается в серебристое взгорье. Май на исходе. С холодом ночей сошла черёмуховая кипень, и теперь в овраге сладко душит сиренью. Луна льёт белый свет на берёзы и фигуры шагающих вдоль канавы, поросшей пыльным кустарником.

– Слушай, если меня заберут на фронт, ты будешь меня ждать?

– Да кто тебя заберёт.

– Нет, если всё-таки?

– Не знаю…

– Что? Ты не знаешь, будешь ли меня ждать? Это ты, которую я!..

– Я сказала: не знаю, заберут ли тебя и будет ли вообще война.

– Нет, ты сказала: не знаю – смогу ли я тебя ждать. Я же это сразу почувствовал! Эх, ты!.. А я жизнь мечтал за тебя отдать. Я тоже тебе изменю.

С затаённой обидой шли молча, в темноте спотыкались о кочки. С местного аэродрома донёсся голос диктора, объявивший посадку на самолёт. Где-то пели… И за поворотом, на горе, они увидели свадьбу. Из распахнутых настежь окон дома били в ночь яркий свет, музыка и топот. Казалось, от пляски изба стала набекрень. В саду угадывалось платье невесты, нежно белеющее в темноте, и треугольник жениховской рубахи из-под пиджака.

Стало досадно от собственной ссоры. Горечью отдавала чужая радость…

Поднявшись по деревянной лестнице, они вышли на широкую улицу – и будто придвинулись к небу, к свету затонувшей луны. Впереди, как нашествие, вытянулось бегучее стадо фиолетовых облаков, понурых, боязливых, с отвисшими брюшками, будто гнал их пастух из древнего мифа.

Двое подошли к дому, в палисаде которого цвёл шиповник. Стояли…

Наконец, когда девушка собралась с духом, он надавил на щеколду и толкнул ворота. Девушка сняла туфли и, босая, тихо прошла во двор; тревожно оглядывая могучие стволы яблонь, набрякшие в темноте, направилась в глубь сада, к сараю…

В сарае он занавесил окно, зажёг свечу. Принёс из дома холодную баранину, огурец, хлеб. Она сидела на топчане, положив руки на колени. Свеча мигала, потрескивала. В углу колыхался тенями громадный шифоньер.

– Вот ешь. – Он поставил тарелку на столик.

Сжав ладони коленями, она пригнулась, глянула снизу умоляюще:

– Я не хочу…

Он знал одно: она ночует у него, и мир придёт сам собой. Но она была голодна, и это было очень плохо.

– Женя, поешь! – В глазах его мелькнуло отчаянье.

Она взяла огурец, баранье ребро. Косясь на танцующий шифоньер, начала есть, но тотчас остановилась: огурец хрустел… И стала жевать медленней, с молчаливой обречённостью. Губы, испачканные в бараньем жиру, блестели перламутром. Она с трудом проглотила, глянула на него…

– Искандер, пить хочется, гм…

И по этому взгляду, робкому, отдалённому, он понял вдруг, что вовсе не знает Женю. Живо представил её в чужом русском доме, где другой жених, более чуткий и заботливый. С завистью ощутил, как любят её в том доме, такую вот чистую, скромную, провинциальную и потерянную им навсегда!..

Местные колонки питали подземные ключи, и он чувствовал, как Женя была благодарна ему за эту студёную, вкусную воду, которую хвалили все приезжие. И знал, что прощён.

Майская ночь глядела в окно…

Он проснулся от щебета и света. В кровле янтарно светились пазы и паучьи норы. Стоял нестерпимый птичий гам. Ухо любы просвечивало морской раковиной, и, казалось, ей снится прибой. Яркий луч жёг на её открытом колене золотистый пушок. По бедру расходились зеленоватые вены, как ручейки. Он лодочкой положил ладонь на