Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Не знал тогда об этом Пётр. Никому не писал все три года. Чуял одно, как любит и ждёт его мать, тоже немногословная: если сын не пишет, то значит у него всё хорошо. А порченную им Маргариту Пётр решил бросить: вернётся со службы чёрным ангелом, в бескозырке, в золочёном бушлате, с широкой, как клёш, душой, – не такую кралю себе отхватит. А пришёл на родное село – и будто друга не досчитался… Погасли пуговицы на черноте бушлата, петлёй сдавили шею ленты, когда увидел в выцветших глазах матери железнодорожную насыпь с полынным откосом, красные волосы… И вспомнил вдруг неожиданный чаячий окрик там, в Северном море, вонзившийся в грудь долгой тревогой и болью.

– Что было, то было, – сказал по-моряцки, игранув желваками. – Забудь.

Решил и, кажется, забыл. А после долго в ум взять не мог, приглядывался, оглядывался на ходу во дворе, – кого, чёрт возьми, напоминает эта безобидная берёзка? Которую и ножичком мучил-ковырял, выцеживая сок далёкими вёснами, и ветки срубал с которой для шалашика?.. А глянул однажды – она, Маргарита…

Пётр сунул топорище в сапог, вскарабкался по стволу на крышу чулана. Плюнул на руки, взял топор, озлобленно крякнул и начал срубать ветки, поднимаясь по обрубышам вверх, как по лестнице. От одышки разрывало грудь, закипала лютость. Не прошло и получаса – от дерева остался один скелет с обломками белых рёбер, лишь макушка зеленела – не дотянулся Пётр.

Придавливая ногой, как животину, веники вязал тугие, хлёсткие. Посмотришь – лишний раз в баню запросишься. Набил три мешка, все три: два связанных – через плечо, один – под мышку, уволок на станцию.

К вечеру продал почти все. Остатки отдал по дешёвке банщику. Накупил водки, загородился ею в пивной. Пил, угощал горьких пьяниц с трясучими руками. Нравилось: покорно глядели в глаза, искренне сочувствовали тоске залётного мужичка, вспоминали и свою красивую жизнь. Удивлялся: сколько было в людях тепла, ума, доброты!..

Возвращался домой последним поездом, едва держась на ногах. В дороге вздумалось добавить из горлышка. Надкусил жестяную пробку, но вовремя опомнился: свалится тут же, в тамбуре. Впихнул бутылку обратно, в узкий грудной карман, горлышком вниз.

Вспомнилась Нюрка. Что это она вещи с собой прибрала? Улепетнуть вздумала, стервоза? Достать!..

Когда сошёл с поезда, моросил мелкий дождь, и Пётр шлёпал без разбора по грязи в своих кирзачах. В них же вломился в чистую избу незамужней Нюриной сестры. Обыскал весь дом, под кровать глянул – нету…

– Дома, поди, тебя ждёть… – отвечала Лизка, отвлечённо попивая чаёк перед самоваром, востроносая, глуповатая, ловко прикрыв газеткой недопитую чашку гостьи. А в кармане халата никелированный ключик от шкафа, где пряталась Нюра, щекотал, жёг сухое бедро незамужней бабёнки – чуть не проболталась.

В душе у Петра что-то тепло ворохнулось. Дома. «Ждёть»… С мягким знаком…

– Дура! – бросил и закопытил к выходу.

А придя к себе, вошёл в пустую, будто нежилую, избу. И заныла тоска с новой силой. Вынул из кармана бутылку, глянул – пустая!.. Как же?.. Вытекла водка из той малой дырочки, что надкусил!.. То-то думал по дороге: и дождь, кажись, – мелочь, а в боку и ногах мокро шибко… Вытекла, вся!.. И так Петру умереть захотелось, и чтоб скорей, скорей! С ума можно было сойти от промедления. Пётр вытянул ремень из брюк, продел его петлёй и вышел. Вскарабкался на мокрую крышу чулана, привязал конец ремня к обрубленному сучку, просунул в петлю голову. Прислушался: во всемирной слизи и хляби, будто предчувствуя труп, выла собака… Пётр оттолкнулся ногами от кровли, повис в петле… И то ли сук от дождя склизким сделался, то ли ветвь плакучая, потеряв свои кудри, горше к земле пригнулась, а может, сама Маргарита тут милость свою проявила (и об этом после думал Пётр), но скользнула сыромятина по берестовой чешуйке. И трахнулся Пётр, уже считавший себя на том свете, задом об землю так, что, казалось, печёнки оторвались и разум на место вспрыгнул.

С тех пор Петра Жигалова будто подменили. Пить бросил, ушёл в себя как в колодец. Никому не взболтнул о своём намерении удавиться. Обрубленные сучья берёзы подпилил ножовкой, закрасил охрой, чтобы гриб не пристал. Годами ходил бирюком бессловесным, постарел, ссутулился. Возвращался с работы и, не ужиная, прямиком, мимо молчаливой Нюры, шёл в чулан. Вытягивался на лежанке, в изголовье которой прибил деревянный крест без Спасителя, и слушал часами из этой могилы, как стучит, скребётся по крыше ветвями отошедшая берёза Маргарита. И видел в темноте, как проступала на лице его печать, давняя, двадцатилетняя, на девичьей крови, – как пропуск во все врата его мытарств.

1987

Старая

Никто не знал, даже старожилы не помнили, была ли Клавдия замужем. Детей не имела и жила, как сиротка.

– Вот позову брата-инвалида!.. – маленькая, с куцыми сединками, визгливо стращала от ворот мальчишек.

Они обламывали её штакетник, по вечерам вешали на окно стукалку: сначала нитку с камушком дёргали, а после, если был ветер, привязывали к дереву и – не спала старуха всю ночь… А днём какая-нибудь орясина, прогуливая уроки, долбила в её ворота тяжёлым футбольным мячом, как булыганом.

Жила Клавдия сначала в добром пятистенке с огородом и яблонями на задах. А после перебралась на той же улице в половину шестистенника с пьяными соседями и единственной антоновкой, уползавшей из блевотного двора ветвями на улицу.

До неё обитала там семейная бухгалтерша из заводской столовой. Каким макаром удалось ей подбить умудрённую жизнью старуху на эдакий переезд – загадка. Возможно, напугали крохотную Клавдию неожиданные визиты и ласки строгой, образованной женщины с лиловыми волосами и благородной бородавкой на щеке.

Бухгалтерша нашла покупателей, легко продала её выгодный дом, за те же деньги свою «пол-избу» подсунула. А сама укатила на грузовике, гружённом полированной мебелью, седовласым мужем и двумя долговязыми оболтусами в каменные апартаменты у станции, оставив старухе дубовый комод на память.

Опамятовалась после Клавдия, но было поздно. А к бухгалтерше идти с укором да слёзным визгом, – даже к воротам подходить жутко: мечется по дворе волкодав лохматый, брызжет пеной по щелям забора. Грозилась Клавдия в суд подать, призвать на помощь грамотного братца-инвалида. Любопытные старухи ждали, ждали… не подала.

А вскоре узнала Клавдия, что бухгалтерша та умерла. Не то бородавка на щеке закоростилась, не то родинку сковырнула. А ещё говорили, будто пустил нутряной паук жадные щупальца, – как похотливый мужик, пошёл по грудям и ниже, изъел, обсосал тело мятущейся бабы, источил до костей, а после вылетел