Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

удерживая вздымающиеся плечи. Ему оставалось пройти немного, всего четыре двора. А пятый двор – его двор. Там под навесом лежит Трезор, его верный друг, ещё какой верный друг!.. Там во дворе, у тела Трезора, – скорее бы дойти! – Венька сейчас будет плакать…

1987

Отчество

Ясный сентябрь пополудни. По кромке холма шагает Фёдор. Чёрная фигура его ослепительно блестит на фоне неба, будто в слюдяной обёртке. Лучи вспыхивают на плечах, отсекают ступни от коротких брючин – и Фёдор словно скользит по воздуху, хрупкий, искрящийся, точно святой.

По склону холма из разрытых недр торчат колосья дикой пшеницы, никнут к земле окаменевшими струйками. Ниже холма темнеет лес, огороженный по опушке крестами. Вот шар солнца двинулся в хвою – и толстый сук ели, красно обуглившись, отделился от ствола, но остался висеть в воздухе…

Вовсе погасло солнце… Думный бор умягчил поступь. С крёстным знаменьем руки шарахнулась за стволы нечисть – кубарем покатилась в овраг с дряблым сорочьим треском.

Деревянная ограда. Внутри – тяжко холодеет сталь, сшитая без пайки и царапин, – творение рук Фёдора. В грудь памятника, как траурный орден, ввинчена фотокарточка. Выдвинув плечо, щурится из-под чуба светлоглазый парень, крепколицый, губастый.

«Александр Фёдорович Н…

Афганистан…»

Фёдор – большеголовый, в узком свитере – сморщил крупные губы, тронул клешнями рук дверцу ограды. Опустился с краю на лавку и застыл полубоком, понурый, рука в волосах – корявой гребёнкой.

Живёт на земле, протекает жизнь…

Не шелохнутся меж пальцев волоски на голове Фёдора.

Давно он мучается неизбывной болезнью. Не спит по ночам, о еде забывает: на работе, бывало, зависнет молот в тяжёлом махе… Неотступный червь сосёт мозг его днями, ночами, путями. Не так страшен тут бог, как суть потёмочная, что байный поп.

Отойдёт Аня от цинковой гробины в переполненной людьми избе, шепнёт сипло: «Фёдор!..» – и, будто испугавшись чего, гложет руку – гасит горячее слово плачем.

Широкий и гладкий, как плаха, паяный гроб, и не пахнет в доме покойником.

Нет, не чуял тогда Фёдор, не слышал истерзанным сердцем голоса сына из гроба: папка, я здесь… прости… Не мог представить, как в той железяке, вытянувшись, лежит мёртвый Санька. Почему не было в гробу окошка? Глазка, чтоб взглянуть в последний раз на родное лицо, не отцу, так родившей в муках матери? Почему герою отказано?..

– Рядовым не положено, – хмуро отвечал тогда прапорщик, седой кореец, сопровождавший гроб.

И почему кореец? Ведь Санька – христианин!..

И ещё. Фёдор – жестянщик. С сопливых лет лазил по крышам, загибал гребни, крутил у верстака вёдра, прачки и водостоки, когда пьяный мастер в лопухах отсыпался. И глаз у Фёдора – алмаз: жестянку какую, стекло ли – без рулетки отмерит. Черкнёт глазом, как стеклорезом. И вот: Санька – ломоть, метр восемьдесят пять ростом. Если учесть, что покойник вытягивается, и если учесть, что в железном ящике лежит ещё один, деревянный гроб, поджатый с краёв баклашками, – тогда вместе получается два метра пятнадцать сантиметров. А тут всего два! Вот и вся арифметика. «Рядовым не положено»!.. И видит Фёдор, как нестарый прапорщик отводит узкие, будто с хитринкой, глаза…

А может, укоротило его по низу, там, где сапоги?.. Нет, такая дума не ложилась на сердце вовсе. Чуял Фёдор: на роду написано другое.

«Санька, сын, где ты?..»

Зачем тогда Фёдор не распаял гроб? Споили бы в стельку прапора, связали, наконец, – всё одно мука!

И тогда по ночам приходила к Фёдору страшная мысль. Чёрная, лохматая, тучей влезала в окно, обволакивала мозг, трясла поджилки… Но в другое окно, во всю ширину рамы, тёрся, глядел огромный зрачок: не суйся, Фёдор, не твоего ума дело!..

А если ошибка, если перепутали? Скрытные глаза корейца под тонким пологом век стыли как сфинксы…

Фёдор поднялся с лавки. Могила прибрана только вчера. Чистый, оплаканный дождями холмик. На следующий год взойдут цветы. Санькин цвет… Его ли? Он ли?.. Стоит у ворот в оттянутой до колен майке, сопля в носу пузырём: «Папка, ковда возмёф меня крыфу крыть?» Глянул на фото: прищуренные глаза глядели в упор, взросло… Фёдор закрыл на вертушку дверь и побрёл по мягкой тропе – сутулый, со взбитым хохлом волос.

Дома Аня приподнялась от стола, где лежали школьные фотокарточки сына, глянула искоса, скорбно… Бывало, ловил на себе её молчаливый взгляд – от порога ли, от плиты, или когда пол веником подметала. Разгибаясь, уставляла крапчатые зрачки в уборе витых седин, будто в забытьи: а, Фёдор?.. Порой вовсе глядела на мужа со злобой ворожьей, как будто скрывал сутулый молчун зловещую тайну… И тогда хотелось кричать в лицо истуканше: «не мучь, не терзай, мать! Не каменный я и не боженька! Ос-ло-бо-ни!..»

Ночью ломило виски. В глазах рябило. Аня, повернувшись лицом к стене, лежала неслышно. Стук часов наполнял комнату, сливался с ударами крови в голове. Окно чернело прямоугольниками над низкими шторками. На улице, по сентябрьской стыни, грея нутро, брехали собаки. На чердаке что-то обрушилось, остро заскребли по стропилам когти. Заверещал во дворе Жук.

Выход у Фёдора один…

Но чёрный зрак полуночи, скользя над шторами, шарил по комнате, отыскивал лежащего Фёдора – носки высоко выпирают из-под одеяла, как у покойника, – и оттуда, из окна, лилась в избу вязкая, незримая лава, подтекала под лопатки: не смей, Фёдор…

А кто сына растил-пестовал?! А ходить на могилу и мучиться, глядеть вполглаза, молиться вполдуши – смей?! И сколь же так дюжить?

Он скосил глаза. Уткнувшись в угол, Аня лежала как бездыханная – бело светился на затылке повязанный на ночь платок. Фёдор набрал воздуху и вылез из-под одеяла. Снял со стула свою одежду, в прихожей сгрёб сапоги и, прикрыв за собой в сенях дверь, оделся и обулся.

На дворе было прохладно. Яблони, вонзившие в темь кривые сучья, источали запах антоновки. Поёживаясь, Фёдор прошёл через сад в сарай, в мешке принёс инструмент. Глянул на чёрную морду Жука, с готовностью усевшегося рядом, и вновь сходил в дальнюю пристройку – за рубанком. Выбил из него нож, пустой корпус бросил на верстак. Вздохнул, ощупал в кармане спички. Жук завилял хвостом, тронулся с места с приподнятым задом… Но Фёдор оттолкнул пса и плотно прикрыл за собой калитку.

Ночь обжигала вянущий лист, кропила перхотью инея. Над садами выпирала большая луна, белая, в голубых прожилках, как бедро рожавшей женщины. Живчиками сочились звёзды. Лампочки на столбах чахли в туманном кружеве. А земля и кусты, сараи с рогатыми стрехами были черны и неподвижны. И