Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Перепугалась тогда старуха: уж не она ли проклятиями хворь накликала? Вспоминала свою ругань: «Чтобы хрен у тебя на лбу вырос!.. Чтоб ни дна тебе, ни покрышки!..» Но у той ни хрена, ни чего другого на лбу не выросло, и даже в крышке отказу не было – обтянули кумачом, прибили накрепко.

Жила Клавдия одной работой по хозяйству. В магазин раза по три на дню ходила, за молоком, за свежим хлебом. Воду в бочки до краёв натаскивала, зимой разгребала на улице снег. Со двора вывозила в ванночке, большие комы укладывала против палисада стенкой. А летом колола дрова: куб за кубом до слякоти осинку колуном перетюкивала. За деньги нанимала лишь пильщиков. Печь топила с секретом: приносила охапку из семи поленьев, шесть сжигала, а последнее прятала за печь. К концу недели набиралась новая кучка, ею топила в божий день воскресенье, умиляясь экономией.

Сплетен не любила. Долгие вечера коротала с Муркой, тоже пожилой и облезлой, к которой даже безмозглые по весне коты уже третий год не лазили. А бывало, открывали лбами форточку, пугали, лупоглазые, разевая рты.

Зажигала хозяйка лампочку над комодом, приставляла стул – и долго можно было видеть в тёмных окнах без занавесок едва освещённую, согбенную фигурку с пепельной головой. Не то подолгу, одними дёснами, жевала-ужинала старуха, застыв над комодом, не то полоски из газет близоруко вычитывала, не то, померши, сидела – с улицы не понять.

Спать ложилась в застиранном халате с дюжиной крепчайших заплат. А наутро вновь с дряхлым скрипом половиц начинала Клавдия Величко свою серую жизнь.

– Вот раньше-то!.. – Ни с того ни с сего остановит, бывало, по первому снежку, маленькая и ясноглазая, будто рюмочку хватила. – И есть вроде нечего было, а жили-то как?.. Песни, гармонь! А нынче все сыты да скрытны! – И так же неожиданно оставит прохожего, семеня с коромыслом через плечо, в своём длиннополом пальто, стянутом шарфом, будто кушаком.

Первый снег действовал на старуху особенно. И вот повалил в ноябре, глушил округу мокрыми хлопьями. Вышли жильцы разгребать у дворов. Вышел с лопатой и Илья, сосед Клавдии через три дома, и вдруг увидел: сквозь белую завесь, заплетаясь в пальто, направляется к нему Клавдия. Как-то мелко и виновато улыбается.

– Всё, я плюнула на их!.. Уберу у своих ворот и хватит. С километр расчищала! А что?.. Эти пьют, этим тоже – как хрен по деревне! – И вдруг застрадала лицом: – Илюшка! В дом старости, что ли, идти? Ведь сил нет!.. Дрова везут плохие. Опять призаняла денег, чтоб берёзку подкинули. А в прошлом годе хотела вовсе машину вернуть: одну гниль привезли да ещё на водку просят. Кругом деньги! А кусать тоже чего-то надо! Ведь скоро мне восемьдесят… Я б работала, посуду где-нибудь мыла, а сил-то нет!.. Ведь я на окопах в войну была, все руки у меня обморожены. – Клавдия трясла лохмотьями рукавиц. – Никакого сочувствия к людям нету, вот что я скажу! Шесть братьев у меня на фронте погибло, шесть! Одна я осталась!..

– А брат, инвалид? – спросил Илья с участием.

– Брат сам чуть живой лежит. Ведь ног у него до пояса нет, а вот тута снарядом всё отодрано. Я сама на окопах была, руки-то, вот они, ничего не чувствуют: что лопату держишь, что дерьмо!

– Может, на самом деле, в дом старости?..

– Да. Но всё отберут тут. Ведь копила всю жизнь, на хлебе с водой сидела. Паша не дала бы соврать…

И тут Илья впервые за двадцать лет вспомнил покойную Пашу, её соседку по старому дому. Скорченная в три погибели, столетняя Паша жила в передней избе, окнами на улицу. Всё гоняла детей от завалинки, где любила на солнце греть свои кости. Вспугнутые, как воробьи чучелом, ребятишки отбегали и дразнили старуху Пашей-ягой, костяной ногой.

– Ведь свой дом, он – свой, – продолжала Клавдия. – А квартирантов опять пустить, сама по дощечке ходить будешь, а они кажин день прописку требовать станут и смерти твоей ждать… На руки свои надеяться надо, вот что я скажу. Иначе смерть!.. – отрезала Клавдия и пошла прочь от соседа.

Илья смотрел на кучу дров, недавно сваленную возле дома Клавдии. Драгоценную берёзу она уже перетащила во двор, чтобы не унесла пьяница Зинка. Та по-честному топила свою печь исполкомовской лестницей, разбирая её по ночам в овраге, но иногда прихватывала охапку из чужой поленницы. Или по пьяному пути из магазина, матюкнувшись, отдирала средь бела дня от соседского забора доску, за что не раз бабы этими же горбылями мяли ей бока да приговаривали, чтоб заготавливала дрова впрок.

– Я же летом опять сидела!.. – плакала Зинка, ползая на четвереньках.

«Осилит ли старая на этот раз», – думал Илья, сняв с парящей головы шапку. Или при колке вдруг занеладится, схватится за бок и уплетётся в дом – умирать, оставив топор и по-мужски загнанные в полено клинья?.. Он вспомнил, как они, крепкие подростки, кололи дрова вдовам. Увидят: напилено, хватают топоры и – туда, как на битву. Лузгали чурки хлеще иных мужиков. И с правого и с левого плеча, и через плечо о колоду так, что чурбаки – вдребезги! А уж осинку – ту ставили на пень и, придерживая пальцем, чесали топором: поленья будто отклеивались. Наотмашь били по лежакам, где только мелькал свежий срез. Перелезали через раскошенную кучу – вздохнуть. Не любили только укладывать дрова в поленницу. Но тут уж сами бабки ползают на четвереньках со «спасибами» да «молодцами». А у самого молодца огород не вскопан да бачонок на кухне сохнет, бабка сидит, чай сварить нечем. Кололи дрова и Клавдии, и всё – задарма, в охотку. Теперь дети не те…

И вот Клавдия дожила до юбилея. Накануне не спалось.

«Восемьдесят?!» Ох, как сыра земля, – почувствовала нынче по осени, когда вычёсывала корявыми пальцами из мокрого назема оставшуюся морковь. Просквозит, пробьёт в землице стянутые кожей бока и бейся в тонкой простынке костями о тёс… И захотелось вдруг в ад, в пекло, где горячие уголья: жар костей не ломит. Молила и о тёплом иерусалимском солнце…

Опять тонюсенько засосало под сердцем, потянуло с паучьим присосом. Мысленно перебрала смертное: крахмальный тюк лежит в сундуке, деньги, стянутые резинкой в трубку, – там же, в жестяной коробочке. А хватит ли денег?..

«За могилку рубликов сорок положу, так. Полсотни за машину до Самосырова надо. А был бы братец здоров, на подводе отвёз. На телеге трясёт… А сколько нынче