Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Женя зажмурилась и, быстро повернувшись к нему, заискрила голубыми зрачками… И вновь сомкнула слипшиеся от туши ресницы и прижалась к нему вся, как ребёнок, не помня, что скоро ей предстоит трудный путь до Базарных Матак. Путь без места в переполненном автобусе по тряской дороге за переправой. Она о чём-то задумалась, сжав его плечо хрупкими пальцами. А он представил её мать, старую колхозницу (Женю она родила в сорок пять лет), которая не чаяла дождаться из города младшей дочери-студентки, чтобы закормить её вкусненьким. И ему стало стыдно за вчерашнюю ссору.

А между тем надо было напоить её чаем перед дорогой. Он не простил бы себе, если б она позавтракала на автовокзале. Тем более очень хотелось показать матери, какая у него чудная Женя. Но он знал, что девушка ни за что не войдёт в дом из сарая…

Он натянул брюки, выглянул из-за двери и, взяв Женю за руку, повлёк в глубь сада. Там подсадил на забор; она присела на корточки, упираясь пальцами в его плечи, а потом спрыгнула в проулок.

Он вернулся в сарай, лёг…

Наконец раздался со стороны ворот стук в окно дома.

Нехотя заскрипела сенная дверь. Показалась белая косынка матери.

– Здравствуйте! Искандер дома?

– Исэнмэ, кызым!.. Малай сарайда[7], буди…

Он наблюдал в щель, как Женя прошла мимо его пожилой матери, от стыда сморщив носик и прижав кисти рук к бёдрам. Прикрыл глаза: счастье так легко досталось ему. И не надо бояться потерять его, как это было вчера.

Теперь они были уже немного другие.

Распахнув дверь в сарай, она заметила в полуобороте его плеча, упрямо посаженной головы – какую-то чужесть. И, запрокинув голову, не моргая, следила за ним, молча и холодно…

Он улыбнулся фальшиво.

– А я уезжаю… – Она вздохнула и прошла к столику, взяла спички и подожгла свечу. Дымное пламя чахло вытянулось, с треском вбирая в себя воздух, не в силах вернуть вчерашнюю ночь…

На автовокзал они приехали за полчаса до отправки. На углу здания стояли друг перед другом. Приподнимаясь на носках, Женя с улыбкой всматривалась в его лицо, будто изучала. Ему было неловко (любопытные разглядывали их), и он крутил головой… Когда объявили посадку, Женя с обидой мазнула его ладонью по щеке и поднялась в автобус. Глядела на него из окна поверх цветастых платков сельчанок, близкая и далёкая… Не дожидаясь, пока ПАЗ добежит до угла, он пошёл к выходу. Напротив, у поворота в речной порт, купил в подвальчике бутылку «Агдама» и в сквере выпил.

Вернувшись домой, улёгся в сарае. Долго лежал неподвижно.

На чердаке хранилось старое сено. Покойный отец ежегодно скашивал траву, неожиданно разросшуюся против дома, сушил; осенью покрывал ею яблоки, а после убирал наверх; и так каждый год, заменяя старую траву новой: под старость не давала покоя крестьянская жилка. Потемневшее, примятое временем, теперь хранилось сено, как память.

…«Искандер! Искандер!..» – неслось из закатной дали.

Он открыл глаза…

– Я вернулась! На дороге авария…

Женя припала к его груди, и он спросонья не понял: плачет она или смеётся. Вскочил; сжатый во сне рот распался, красный, как срез мяса:

– Какая авария?!

– ВАЗ сбил МАЗ. Дорогу закрыли, и наш автобус вернулся.

– А-а… – он опустил руку, но тотчас поднял глаза. – Постой, какой ВАЗ? Ведь это легковушка… Как «жигуль» сдвинет такую махину?

– Ну да, ну да!.. Просто я неправильно сказала, – и она отчеканила, кивая на каждом слоге: – МАЗ сбил ВАЗ! Вот!

Он поморщился…

– Слова – это не арифметика, и от их перемены меняется смысл. А короче: а-ва-ри-я!.. – заранее перебивая, она легонько толкала его в грудь, а глаза исподлобья ощупывали его лицо…

На тёмном стекле сгорали полуденные лучи, и где-то там, в поле, в красных полосах света, косил отец…

– На вокзале у тебя было такое лицо!.. Ведь ты наврал мне вчера, наврал? Ведь ты никогда не изменишь? Ты душу свою испортишь, слышишь?!.

1986

Эхо

И всё ж твою душу люблю,

В ней есть для меня уголок.

Я беден и горе терплю,

Выстаиваю и грублю.

А проще: расплакаться б мог

У вставших на старый порог

В капроны обтянутых ног.

Я имя в душе берегу,

Всему – бесконечный ответ.

Пред именем этим в долгу

За храбрость былую мою,

За мудрость сегодняшних лет,

За скромный плащей моих цвет.

1980–1982

Старый дом в посёлке Калуга. Фотоальбом. Белобрысые ангелы с пожелтевших иконок, накуролесив, нагрешив сверх меры каждый, – пропив всё, уж отплыли к иным берегам – зайцем, с кукишем перевозчику Харону.

Но шагаю к оврагу, зову: может, на том берегу сбереглась где седая голова. Махнёт, крякнет или просто по нажитой степенности будет молча глазеть через щель, ковыряя пальцем в сучке забора…

Но нет никого. Тихо. И необычно. Отчего? Оттого ль, что по склону, где со свистом катались на тарантайках, разрушены избы однокашников и кругом поправшая память, заваленная грунтом пустошь? Вон спилен в овраге знаменитый вяз в пять охватов, придавлена глиной любимая излучина…

Истина, если она философская, доходит не сразу.

А необычно оттого, что пропало эхо.

Бывало, натужишь пузо у края обрыва, согнёшься и крикнешь прямо в сандалии: «Баба-яга-а!» – и полыхнёт фальцет, как жестянка на солнце, качнётся синь над садами, как простыня, а потом летит по излучинам обратно, смеётся: «Ага-га-га!..»

Что же нынче?

Лишили памяти, званья и кочевряжества. Украли и эхо. Погнали старожилов с уютной земли в середине города: споили, пожгли, надули – вывели, как термитов с теплейших древес. На их месте теперь ряды чухонских пакгаузов, чур меня!.. пентхаузов. А овраг – наш зелёный лицей, с ежами и жабами, с жутким крапивным таинством и шалашами – завалили, утрамбовали.

Стиснули звонкое неевклидово пространство. Как битая собака, выбралось эхо наверх, петляло в кирпичных тисках, искало место. Но и материк, где играли в футбол, валялись на мураве в папкиных телогрейках, алчно поглощён каменными заборами, оставлена лишь узкая лента маслянистого асфальта. Тыкалось-тыкалось по углам и, обессилев, пало эхо.

* * *

В юности, ночуя в саду, на рассвете ты отчётливо слышал, как в далёком аэропорту читал диктор: «Пассажиры с зелёными талонами, просим пройти к месту посадки!»

Школьник, ты был горячо влюблён. Она, студентка, улетела на АН-24 в