Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Федя, – иногда окликала жена, шаря глазами. – Что-то забыла я… Капусту-то в щи сразу с мясом кладут, или как?..

– С мясом, – подумав, отвечал Фёдор.

За окном светило осеннее солнце, и был ветер. К обеду наползли тучи, просеял дождь. Быстро протекли в избу сумерки. Аня занавесила окна и включила свет. Матерчатый абажур бросил мягкий пучок света на половицу – и Фёдор вздрогнул, нездорово оскалившись.

– Посиди, я скоро, – сказала Аня, оделась и вышла.

Дорога в Петровку лежала вдоль тополиной посадки. Конец лету… Ветер пел в частых стволах, двигал по дороге листья, как мышиные стаи. Ухватившись за шаль у горла, Аня не чувствовала руки; ступни бились о колдобины сквозь хладную резину калош. Воскресенье: ни попутки, ни человечка. Влажная стынь пахоты, сон земли…

Пока собиралась Шутраиха, пока поднимались на большак, то и дело выдирая из грязи калоши Шутраихи, – стало темно. Влажный ветер гасил звёзды.

У ворот Жук с лаем бросился на незнакомку, обвешанную тряпьём. Хозяйка увела пса в сарай, заперла. Прошла в избу – вперёд глянуть на мужа.

Фёдор так же сидел на постели. Волосы взраброс, лицо, болью оскаленное. Обняв руками плечи, будто замерзал; глянул на жену.

– М-могила там… пустая, – он сглатывал и заикался. – Я пойду лягу. Чтоб не догадались. Табличка!.. Там имя моё, от…течество, у-у!.. – тосковал Фёдор, раскачиваясь, трубкой вытягивая щетинистые губы.

1988

Маргарита

Такое бывало раз в полгода.

Пётр Жигалов, расторопный, поджарый мужик, с быстрыми, порой злющими глазками, ощутил её приступ прямо на работе. Будто обухом по голове тюкнули: всё стало вдруг чёрно-белым, зашло солнце за тучку, и засосало под ложечкой, заскулило, хоть умри!.. Работать он уже не мог.

Тоска являлась, как нашествие – закрутить, растоптать и бросить едва живого, истончённого вином и голодом на скрипучее одро в чулане. Подальше от людских глаз, в темноту, с крысиной поскребью собственной совести.

Пьянки изводили Петра до черноты. Высыхал он в корку, под распухшими глазами торчали щетина да скулы. Опохмеляться шёл к станции с передышками, шатало, насыпь уходила из-под ног. Принимал там «дозу», вторую – оживал, распрямлялся, и уж домой несло вперёд головой, успевай только переставлять ноги; или вовсе обламывало набок, как статую на арматуре, – так крепко сводило печень.

В чулане опрокидывался на топчан, мычал, скрипел зубами. Однажды прыгнул ему на грудь кот Васька, скользнул к горлу. Пётр в темноте дурашливо осклабился: какой у него славный кот – дома не жрёт, одной птицей питается. Тронул короткую шерсть, отросток длинного хвоста – крыса!.. Озноб сотряс мужика, откуда только силы взялись: в мгновенье ока вскочил, свет включил и прислонённой к стене лопатой надвое рассёк отлетевшую в угол тварь. Нюра глянула на раздвоенную тушку – едва донесла до порога блевотину.

– Давно она чуяла твою немощь, ждала… Ох, напилась бы твоей кровушки, если б уснул!..

Перепуганный Пётр вопил от страха, грозился и жену разрубить лопатой. И часто ему снился склизкий и гадкий, обволакивающий душу сон, мерещился в тёмном углу сладкий крысиный оскал и подмиг:

– Дурак ты, Петенька, любила я тебя кровно, женой твоей сделаться хотела, а ты уж меня убил…

И плакал горько Пётр над крысиной смертью.

Нюра, сухая и смуглая, красивая в свою пору женщина, замечала неладное в муже тотчас. И сникала, старела лицом, и даже нос у неё как-то печально заострялся, как у покойницы. Страха уже не испытывала, молча озлобившись, запирала вещи в шифоньере; что помельче да подороже забирала с собой к сестре на станцию, и жила там, пока не стихнет буря. Иногда лишь приходила проведать.

До обеда было ещё далеко. Пётр прошёл в избу в грязных кирзачах с загнутыми голенищами. Цепкие глазки его из-под нависших волос ощупали комнату – продать, как всегда, нечего…

Нюра чинила бельё у окна, глянула на мужа… Играла в ней какая-то внутренняя музыка во время этого заделья, а тут оборвалась, будто грохнули патефон об пол.

– Уходи!..

Она, как ждала этой команды, кинулась к шифоньеру. Но не заперла его на ключ, как рассчитывал Пётр, вздумавший на этот раз взломать замки (чем старее, тем наглее), а собрала ценное: платья, шаль пуховую, чернобурку от пальто отстегнула, – сложила всё в чемодан, повязалась платком.

– Пропадом пропади!.. – хлопнула дверью избы.

На душе стало сквернее прежнего. Тоска распирала изнутри, гулко стучала во взъерошенный затылок: деньги, деньги, деньги…

Поджечь, к чёртовой матери, пустой дом?.. Но за это денег не дают. И тут вспомнилось. На прошлой неделе ездил в город к брату. Мылись в общественной бане. Сидел там у входа мужичок, торговал вениками. Подумал ещё тогда Пётр, греясь в парилке: растёт у него на задах, белоствольная, пышная, – сколько денег!..

Пётр сжал челюсть, прищурился, мысленно ощутил мозолистой ладонью ладный изгиб топорища, тяжесть вёрткого топорика… и вышел.

Вот она стоит, подпирая постройку, звенит миллионами листочков, как мелочью, – диво в здешних пустынных местах. Ладушка. Маргарита…

В молодости Пётр прозвал берёзу Маргаритой. Именем своей первой девушки, такой же курчавоволосой и бессловесной. Не жалел он девушку, не берёг ни для себя, ни для другого. Жадно тискал и мял, как купленную, рвал ей платья. Но звёздными ночами, с соловьиными трелями, чудилась девушке другая жизнь, другой Петя – ласковый и добрый друг, хозяин. Выстроил он кондовый сруб за станцией, у речки. Живут они как голуби, и всё-то у них есть: и огород с цветами, и новый телевизор, и машинка швейная, немецкая; дитя малое – вылитый Пётр – с визгом кривит ножками по половицам.

– Господи, всё у нас будет, всё… – говорила на свидании, отстраняя жадные руки.

На секунду тот отступал: будет…

– Сядь, чуешь, как травка пахнет?..

И вновь вырывалась девушка из рук обманутого мужика…

Но потом опять приходила к старой будке у станции, как велел Пётр. Стояла, безмолвная, свесив косу, – нравился ей ловкий и стройный Пётр с юркими глазками.

Зарезало Маргариту поездом через месяц после проводов Петра на службу. Случайно. Влажной осенней ночью, когда шла, задумавшись, с работы домой. Сама не заметила, как влезла под платформу. И состав-то шёл тихо, гружённый «халвой» – известью для керамзитного завода, что стоял в низине против станции. Толкнула в плечо, затянула железная сила, и мамочки не спросив. Пахнуло в лицо тёплым маслом и влагой огромного колеса, отвалившего половину туловища, – и в бисере опрокинутой полыни увидела своё детство, юность с гаснущей памятью о Петре, и саму эту ночь, и состав, тяжко ударявший колёсами в стык, приподнимавший подгнившую шпалу с обрубком окровавленного