Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

И вот она – мягкая кладбищенская хвоя, сдаёт под ногами нездешней зыбью… И Фёдор расстегнул ворот рубахи, глубже вдохнул прохладную темень. Сильно пахло подгнившей дресвой и грибами. Он отыскал ограду, положил мешок поодаль. Здесь… Душно… Вновь покрутил головой, высвобождая горло, прикрыл глаза и тотчас распахнул их: к чёрту! Перекрестился и, встав в стороне от ограды, вонзил штык лопаты в землю – хек!.. Работал мерно и уверенно, стараясь этой ровностью унять в голове спешливый звон. Земля косо уходила из-под ног. Меркнул в яме встревоженный взгляд корейца…

Он забрал вбок под ограду, но углубление в виде пещеры не получалось. Незатвердевшая земля ещё свежей могилы рушилась на руки, на черенок лопаты. Но вот хлястнуло железо о железо, Фёдор откидал остатки земли, приготовил место. Стащил сверху мешок, вынул из него инструмент. Ладонью ощупал холодный бок гроба, старательно очистил от налипшей земли. Затем взял рубаночный нож и, наискось приставив острием к гробу, коротким ударом молотка пробил цинк. Сунул в щель лезвие кровельных ножниц и, встав на колени, вырезал глубокий полукруг, отогнул в сторону. Достал из мешка сверло, зажатое в патроне, уложил его плашмя на ладони и, близоруко приблизившись, с хрустом вонзил калёный зуб в древесину, закрутил патрон. Одно за другим пунктиром обозначились отверстия поперёк доски. Отступив несколько вершков в сторону, вновь начал сверлить от стыка до стыка. Получился квадрат. Молотком выбил дощечку внутрь гроба, – дыра дохнула мраком преисподней…

Фёдор, задыхаясь, вытер о грудь руки. Потом сжался весь и, покрываясь испариной, сунул ладонь в гроб. Пальцы наткнулись на плоское вытянутое тело. Он отнял руку и, стоя на четвереньках, припал лбом к запястьям – могильный холод осушал испарину. На секунду показалось, что он потерял сознание или уснул…

Опомнившись, вновь сунул руку в отверстие, ощупал… Затем вынул из кармана перочинный нож, разложил и, сжав его обеими руками, просунул в дыру, косо продавил лезвие в тело… Мелкий афганский песок потёк на руку, налипая меж потных пальцев, белый, холодный, как стылая кровь…

«Нет Саньки…» – прохрипел Фёдор, упёрся головой в землю. Неожиданная догадка ожгла позвонки – и он, подсунувшись плечом, метнул дрожащую ладонь вдоль брезентового мешка к изголовью гроба – пусто! Металлический заусенец клещом торчал у него в щеке.

Всё. Теперь всё. Теперь надо спокойно уйти. Оторопь и страх – погибель. Тогда смейся, мажь грязью лицо, буди село, блаженный.

Он поднялся с колен. Ночь давила плечи, шелестела хвоей. Глянул из ямы вверх. Прячась за стволом, над ним стоял кореец.

– Хыть, нечисть!.. – замахнулся Фёдор. Глаза, вспыхнув гневом, взялись и косо отвалили во мрак – погасли.

– Ха-ха-ха!.. – неслось по оврагу дико.

– Тварь пучеглазая… – обиженно бормотал Фёдор в яме, старательно вытирая о грудь руки.

Он отряхнулся, вновь поднял голову: слепая ночь, хмуря еловую бровь, вглядывалась в него пустой глазницей – торопись!..

– Чёрта с два!

– Ха-ха-ха! – снова подстегнуло ведьмашьим раскатом.

– Чёрта…

Фёдор нарочно присел спиной к ночи – неторопливо собирал в мешок инструмент. Прижал к гробу отогнутый лист, взял мешок и полез наверх. Крутой подъём, как нарочно, часто подставлялся под носки сапог.

Когда заровнял яму и присыпал хвоей, на опушке уже просветлело. Не то туман, не то слабый брезг сливался с отсветом стерни в поле. Бродячие ночью стволы окрепли на своих местах. Сошлись раздвоенные кресты, разлаписто приближаясь к тропе, смыкались за спиной, где ещё копошился мрак.

Удаляясь, Фёдор чувствовал затылком сиротливый взгляд сына с фотокарточки над пустой могилой.

На обочине сорвал лопух, травленный инеем, приложил, холодный, ко лбу.

Прозёвывался рассвет. Рябое утро дрожало над инистой влагой пашни. Кривой линией прясел встречали огороды.

Фёдор беззвучно повернул кольцо ворот и, отжав его кверху, чтобы не скрипнула врезанная калитка, двинул внутрь. Однако Жук летел уже навстречу, помахивал хвостом…

– Ух ты мне, я тебе!.. – глухо пригрозил хозяин. Открыл дровяник, бросил за дверь инструмент. Вымыл руки в бочке с дождевой водой, разулся у порога, прошёл в избу и сразу ощутил, как ослаб. Ноги пронизывала мелкая дрожь. Осторожно ступая по половицам, встал у двери в горницу. Деревянная изба в три окошка… Здесь – и свадьбы, и роды, и похороны. Вот там, в углу, – Санькин гроб. В пятнистом глянце цинка, широкоплечий и длинный, с чёткими краями, гроб вдруг извилисто прошёл боками, будто вдохнул. Шмыгнули со стула два узких смеющихся глаза… Фёдор крепко утёр лоб ладонью, до боли, до тёмных пятен надавил на зрачки пальцами. Раздевался у стула, распространяя по комнате запах сырой земли и ночи.

Вытянулся на постели рядом с женой поверх одеяла; едва удерживал дрожь. Боль сердца стреляла в плечевую кость, в горле клокотало и сипело.

– Ань… – прохрипел и чуть не подавился слюной.

Тишина будто сжалась…

– Нет его там!

Кровать заскрипела тягуче…

– Саньки-то нет!.. – взвизгнул Фёдор.

– Умер он, – послышалось слабое отрицание.

– Если б… бы плен, то награды бы не прислали. В разведке он, в Пакистане! Так надо, как будто умер…

Жуткая мысль вцепилась в загривок, заколола коготками. Фёдор приподнялся, опустил ноги на пол – и колени его стали подпрыгивать. Он сжался и осел с грудным хрипом. В серой мгле мелькнуло истончённое лицо. Блестя глазами, женщина протянула к его волосам руки – и Фёдор испуганно отстранился. Глянул на портрет сына, висевший на стене. Ровно подстриженный, в доблестном нимбе берета войск ВДВ, Санька, тяжелоскулый и строгий, смотрел на отца осуждающе: эх, батя!.. Алой кровинкой блеснул ввинченный в никелированный парашютик комзначок на груди.

Фёдор поднял к глазам бедолажьи руки: синие вздутые вены извивались под кожей, как могильные черви-сосуны.

Губы обожгла разящая горечь.

– Пей! Иродовы дщери: Огнея, Трясея – прочь!.. – Аня крестила его свободной рукой, подплёвывала, заклинала. Давясь и стуча о зубы, Фёдор послушно выпил стакан водки, затем второй, – выдавило из-под кожи пот. Аня уронила его на постель и, навалившись, удерживала дрожь, пока он не уснул.

– Спи. Теперь спи. Я знала…

Утром она куда-то уходила. Когда вернулась, Фёдор сидел на кровати, молчаливый, с растрёпанной сединой. Аня быстро убрала зеркала от кровати и комода.

– Вставай, Федя, чай пить, – раздеваясь, испытующе поглядывала на мужа, – ты горло-то вчера не сжёг? Скажи что-нибудь.

Фёдор посмотрел на жену удивлённо…

– А ничего. Ладно, ладно… – сказала.

Долго пили чай. Молча.

Утром Аня ходила в соседнее село к знахарке. Шутраиха дала ей пузырёк травной настойки. Присоветовала покой и чтоб водку больше не пить и быть смирным: вечером будет читать, заговаривать.

Целый день Фёдор