Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Мечты её сбылись. Они всегда сбываются! Но только как-то не так. Когда уже неинтересно. У неё состоялась квартира в Москве. Наверняка, с хорошей мебелью. Но по частям был растерян преуспевающий муж, копчённые в медных трубах члены которого в другом городе теперь обгладывали молодицы.

Ты думал о ней все эти годы. Нашёл.

Но в минуты раздумий – у огня ли, плавящего кожу лица в старческий воск, на морозном ли крыльце, восседая в тулупе и валенках, как одинокий дачный царь, с чашкой дымящего кофе в руке, ты начинал вдруг зябнуть и кутаться преждевременно – стал осознавать, что оттягиваешь встречу, что тебе нечего ей сказать. Обвинить в измене, когда ты служил родине? Но была ли она, измена? И ведь прошло столько лет!

Ты бежал от прилетающих фото, как от града камней: зачем?! – ведь ей уже не девятнадцать! Открывали на мониторе свои лица её взрослые дети. Как зеваки на чужеродном рынке, резиноволицые, чужие. Они ступали в твою келью с горных кручин, со ступней мексиканских пирамид, являлись, как подобает молодёжи, – нагло, без приглашения. Зачем? Чтоб ты лгал ей, что её дети тебе понравились? И если ты вглядывался в подобия оригинала, в искажённых линиях пытался угадать лишь овалы соперника, к которому, впрочем, был насмешливо равнодушен.

У вас не было мясной любви, ты считал её сестрой и боялся кровосмешенья. Но ты уверен: её никто не любил так самоотверженно, так чисто!

Дембель с аксельбантами, ты плакал, хороня в хрустальном гробу лицо.

Целовал в губы и опечатал склеп губами.

Та печать, ёмкая, как субстанция свинца, источала иллюзии, предположения – а как могло бы всё быть? Так продлилось бы до конца твоих дней – до воскового лба с мистическим сиянием хранителя тайны. Но теперь пломба сбита, дверь распахнута, хлынувший воздух обрушил дорогие черты в пепел. Лишь слабо трепещет в склепе свеча, дымится…

Дембель, переодетый в штатское, ты щурился на июньском солнце, стоял посреди города, в котором её уже нет.

Ты обманул дембеля-моряка Славку, что хорошо бы проведать Наталью, помнишь такую? и вы едете в первое общежитие на Ершова.

Ворчливая вахтёрша, которая не раз сдавала тебя нарядам милиции, когда ты лазил в окна через пожарную лестницу, злорадно сообщила, что Наталья Штин вышла замуж и давно уехала; посмотрела на твою короткую стрижу:

– А ты откеда – из тюрьмы?

И тогда подводник Славка, растопырив колени в клёшах, взял в кулак свою флотскую пряжку у живота и, тряхнув великолепными клёшами, сверкнул якорем перед злыдней:

– Отседа!

А ты, приехавший туда лишь вдохнуть запах общежития, жареной картошки и ментоловых сигарет – частицу её запаха, глянуть на дверь комнаты 214 – частичку её образа, ты вновь, неожиданно для себя, как будто в первый раз, о её замужестве услышал.

Собственно, ты и приехал туда за ней, за обидой.

Ещё тогда – за точкой в вашей взбалмошной повести.

Ноябрь, 2010 – ноябрь, 2014

На смерть Кутуя

Счастье видеть божественного Кутуя мне выпало ещё в детстве. Это было в другую эпоху. Тогда ещё молодые были и в полный рост ходили по земле те многие, что нынче лежат по погостам.

Лето. На улице Жданова (Эсперанто) сумерки. Мальчик с удочкой через плечо, я иду с вечернего клёва. Деревянный трамвай № 6, позванивая, убегает в древесно-мещанскую глушь улицы Островского, поросшую бурьяном. И вот из подъезда пятиэтажного дома, на стене которого нарисован лесник, выходит человек в клетчатой рубашке с короткими рукавами. Он что-то кричит прохожим. Я стараюсь его обойти… Но он уже поёт.

Это была ария из оперетты Кальмана «Мистер Икс». Я ничего не смыслил в операх и опереттах, но сильный голос запал в душу, – вибрирующий басами голос:

Да, я шут, я циркач, так что же?..

Пусть меня так зовут вельможи.

Как они от меня далеки, далеки,

Никогда не пожмут руки…

Он спел и крикнул на всю площадь:

– Молчать! – сделал рукой отстраняющий жест, будто отказываясь от аплодисментов. – Я вам не артист. Я – Рустем Кутуй!

Имя своё он произнёс грозно.

И вот через двадцать лет судьба свела нас. Грозный человек оказался отзывчивым, верным другом.

В юности я сочинял стихи. Писал с большими перерывами, всегда помня, что придёт время и займусь литературой всерьёз, а пока нужно собирать материал, и я собирал. Посещал кружок Зарецкого при музее Горького. Там меня встречали: неподкупный Марк, чеканный, как типографская литера; Алексей Остудин, литературный Одиссей; экстравагантная Линна Набат (Галина Валеева), случайно попавшая из организации «Народная воля» в наш век; Адель Монрес (Хаиров), в подвале которого водились оранжевые мыши.

Мы были дружны, молоды, втайне от Марка пили под лестничной площадкой вино и выходили на крыльцо музея салютовать начавшейся перестройке. Я будто ждал этой перестройки, гласности, тогда воздухе витал дух свободы, ожидания счастья. Мои рассказы хвалили, Марк воодушевлял. И тогда я понял, что нужно всерьёз браться за перо.

Конечно, сначала нужно было сдаться наркологу. Не просто сдать тело, чтоб вшили в ягодицу метафизическую таблетку, которая днём и ночью будет кричать в мозг: если врежешь, скрючит, как гусеницу, и позеленит… Нет, это было заранее проигрышное дело. Это не годилось. Нужно было созреть и сдать саму душу. Сдать милым врачам, надёжным халатам, улыбкам этих добрейших служительниц монастыря трезвости под № 13 при психиатрической больнице, где Игуменом был фронтовик, мудрый доктор Чиглинцев. Необходимо было ощутить их поддержку, напрочь забыть про быт, дрязги и в окружении их забот переосмыслить жизнь. Так и было сделано, я сдался и познал счастье реинкарнации.

В то время я уже был знаком с августейшим Кутуем, из окна моей благочинной палаты был виден край его двухэтажного дома, куда я бегал в свободное от лежания время.

Ещё до лечебницы я отвёз ему рассказ, плохой рассказ, написанный наспех (ведь старые, удачные рассказы показывать неинтересно, потому что с ними всё понятно). Мне нравилась тема в новом рассказе, и я его отвёз.

Ожидал похвал.

– Тривиальная история! – воскликнул Кутуй.

– Но у меня есть другие рассказы, – гадко сморщился я, нисколько непоколебимый.

– Давай! – коротко сказал мэтр.

– Вот это другое дело! – говорил он вечером в трубку, – вот приятно читать. Фраза должна быть чёткой, как срез свинца. Главное ведь не слова, а связь между ними. Поезжай в «Вечернюю Казань» к Володе Рощектаеву, он ведёт там литературную страничку, я ему позвоню.