Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Несчастная любовь – это зубная боль в сердце, – лепечет она скороговоркой, шагая по песку от Подлужной.

Это ваше первое свидание. Вчера в общежитии ты играл с ней в шахматы. Она с благоговением относилась к этой игре, и когда ты громил её, тайно наблюдала за твоим лицом.

В общежитие привёл тебя старший друг, у которого там жила девушка. Сегодня эту девушку провожали в Азнакаево на каникулы, по случаю выпили, и вот вы остались вдвоём.

– Зубная боль? Не то… – возражаешь ты.

– О. Генри!.. – ссылается она на писателя.

– Несчастная любовь, измена – это… будто тебя живьём в могилу ложат, и ты задыхаешься.

– Нет такого глагола «ложить» – нужно говорить: класть!

Запрещённое слово «ложить», близкое к понятию «поместить в ложе», тебе кажется удачней, чем слово «класть», которое, если часто повторять, напоминает щёлканье зубов голодного волка – класть! класть! класть!

Не нравится тебе и применяемое к женщинам слово «возмужала».

– От слова «мужик»! – говоришь ты, – вот пишут: она вернулась возмужавшая – и я вижу мужичку с рублеными чертами лица. Я придумал слово «возженствела». Спрягал, проверял в паре со словом «возмужать». Возмужал – возженствела…

Подстриженная блондинка с голубыми глазами, она с интересом глядит на вещающие уста. Она безумно любит целоваться. В темноте ли на лавке, при свете ли лампочки в углу общежития, проваливаясь, утекая телом, распахнув глаза, бегает по твоим глазам счастливыми зрачками – так в советском кино тогда целовались артистки.

Ты тоже играешь роль, скрываешь, что ещё школьник, окончил девятый. Но она ничего не подозревает и с одобрением поглядывает на твой модный двубортный костюм, который заказал тебе в ателье отец.

Сама шагает впереди, оборачивается, крутится, перебирая высокими каблуками – ей очень к лицу этот бордовый костюм из тонкого замша, расклешённые брюки с жакетом и белоснежная «водолазка» – костюм, который её подруги нашли изумительным и обещали, что в неё в этом наряде кто-нибудь влюбится.

Хотя ты влюбился ещё вчера, когда она была в фланелевом халате и думала, склонив голову над шахматными фигурами, – влюбился в её развитую английскую челюсть, в хорошие зубы, в улыбку…

Вы идёте вдоль колеи к речной косе – к «солдатскому пляжу».

Справа, на горе, деревья парка Горького и Арского кладбища сливаются в одну счастливую кущу. Иногда с севера из-за холмов, вылетают, словно ящеры, старые ИЛ-14 – грохоча, размашисто накрывают пляж тенью.

– Интересно, какого происхождения эти горы? – останавливается она у холма.

Холм возле железной дороги – высокий, по грани извилисто поднимается крутая тропа.

– Давай, если я тебя занесу, – предлагаешь ты, – ты меня поцелуешь. Если не смогу, целую я.

Ей нравится твоя хитрость.

– Д…давай, – тянет она, вдруг краснея, кокетливо вытягивает руки книзу.

С отчаянной игривостью обвивает твою шею руками и, глядя в глаза, заваливается – оглушает в объятьях запахом духов.

– Шестьдесят килограмм! – предупреждает.

Дело беспроигрышное.

Мышцы звенят, бёдра пробивает судорогой, а лицо набрякло – она, как нарочно, следит за ним смеющимися глазами…

Ты думал – будет легче.

Ещё немного…

На макушке горы опускаешь её на ноги.

Уф-ф!

Садитесь на травянистый уступ.

Кремль и заречье в дымке едва угадываются, вдали вечным огнём советской индустрии горит высокая свеча «Оргсинтеза».

Ты робеешь, но глядишь орлом:

– Ну-с!

Она поднимает глаза и неуверенно кладёт тебе на плечи руки, приближает лицо…

Время уже полночь. Она опоздала в общежитие. К счастью, оно находится недалеко – на Ершова, у обрыва.

Вместо ворчливой вахтёрши в проходной сидит студент, учит конспекты, и вы проскальзываете на второй этаж, в умывальную.

У облупившегося зеркала она торопливо приводит себя в порядок – отирает лицо губкой из пудреницы, осматривает шею, нет ли засосов – в глазах между тем светится огонёк самодовольства грешницы.

– Пойдём к тебе! – голос твой дрожит.

– Нет, у меня уже губы болят!

– Там нет никого!.. – умоляешь ты.

– Мне надо стираться! – протестует она. – Завтра! Приходи завтра.

– Завтра?.. – тебе не верится, что увидишь её и завтра. Но как прожить день?

– Можно утром?!.

– Хорошо, утром.

Послезавтра ты отправляешься в Салмачи, в школьный трудовой лагерь – в обязательном порядке. Там будут такие же, как ты, недоросли. Полоть морковные грядки, окапывать вишни и ходить строем. А здесь, в коридорах с притушенным светом, где ходят бородатые мужчины с закрученными на волосатых икрах трико и задумчиво курят возле урн волоокие особи, – здесь взрослая рискованная жизнь, опасно пахнет женской плотью…

Но она прогоняет. Кажется, до утра ты её потеряешь окончательно.

– Наташа!..

– Завтра!

Ты идёшь домой как ошалевший.

– Ха-ха-ха! Он влюбился! – слышится знакомый хохот на Пугачёва. – Своих не узнаёт!

Это гуляют девчата из красной пятиэтажки – вывернули из темноты между баней и хлебозаводом. Как они догадались? Твоё лицо, наверное, глупо…

Сигареты «Аврора» в кармане измялись и наполовину высыпались. Ты откусываешь бумагу, табак налипает на губы, но сплюнуть не смеешь – это кощунство по отношению к её поцелуям.

Солнечным утром идёшь к общежитию, заходишь со стороны обрыва. Вдали, за поймой Казанки, зеркально сияют туманы. Запах душисто взопревших с утра берёз, томящихся лопухов, птицы в кронах ошалело озвучивают долгожданные каникулы.

Бьёт в глаза осколочный блеск неметёного асфальта, сверкает всё – торец общежития из силикатного кирпича, испарина на кончиках твоих пальцев, даже на ресницах…

В северном окне второго этажа створка приотворена внутрь, в темноту, отражает какое-то здание. Камешек шлака летит в стекло – створка отходит глубже, в сумерках – зелёная парча, красный кокошник; чей-то приглушённый визг…

Опустив голову, она семенит в твою сторону полными красивыми ногами. Вместо парчи – платье из зелёного ситца со шнурками на груди, под красным кокошником – шёлковой косынкой, завязанной на затылке, – спрятаны бигуди.

Садитесь на лавочку и, щурясь, улыбаясь, разглядываете друг друга, будто нагие. Опять целуетесь. Её утренние губы уже не отдают помадой, вечерней романтикой, стилем. С их припухлостей, фигурного очерка ты вбираешь солоноватый вкус простой девичьей плоти, чьей-то дочки…

С этим вкусом на губах, да и вообще всё в мире теперь пахнет ею! мчишься на другое утро на железнодорожный вокзал – она уезжает к родителям в Сарапул.

Составы сибирского направления стоят в отдалённой роще, недалеко от речного порта. На перроне и в поезде – ни души, летом в Сибирь никто не ездит.

Время есть, она решает искупаться, переодевается в тамбуре, спускается в одном купальнике. По тропе сквозь заросли поднимаетесь к дамбе. Она заплывает далеко, что-то кричит из