Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Перед самой отправкой она достаёт из сумочки и дарит тебе складной ножик, который купила вчера.

Садится в пустой вагон, на боковое место. Она и сидит там, а ты, не зная, как поступают в таких случаях джентльмены, торчишь на перроне. Вы смотрите друг на друга через пустой проход. Минуту, вторую… пятую… К ближнему окну она не подходит. А вы всё беспомощно смотрите, и это так нелепо!

Ты приседаешь и входишь под скрипнувший вагон. Смещаясь по ходу пахучих перекатывающихся колёс, оказываешься на другой стороне вагона. Стучишь в немытое плотное стекло ногтем и шагаешь за вагоном, расплываясь в улыбке. Она крутит у виска пальцем…

Взрослым ты поймёшь, что это был суицид, обыкновенный юношеский суицид, когда кажется, впереди сто жизней. Из-за твоей уверенности тебе повезло, но ты бы тогда не пожалел, если б она над тобой рыдала – своим грудным, бабьим голосом.

Вы договорились переписываться. Но ты отправляешь письмо лишь на четвёртый день. В ответ приходит ругань – «…я не знаю, что удержало меня, чтоб не выпотрошить сумку почтальона!» Она пишет горячо, несвязно, рвано, затем цитирует мрачного Сенеку, холодно колит кинжалами, и ты, мальчишка, не сразу понимаешь, что студентка ждала твоё письмо с нетерпением, и этот ответ – расплата за её мучения!

Взбалмошная, но себе на уме, она без снисхождения, с ребячьей наивностью, относится на равных к тебе, десятикласснику. И вчерашний отрок, молясь на её образ с нездешним типом лица, с красивой, породистой челюстью и уральским говором, ты страдаешь и тайно, без причины плачешь.

Так тебя раздавила удача!

В пышном шёлковом платье с крупными голубыми цветами, она выходит на высоких каблуках из двери общежития на солнечный свет.

– Привет, – говорит, щурясь, – сейчас в библиотеку идём.

– Я на велике, – киваешь на кусты, где спрятан велосипед.

– Да-а?! – восклицает она певуче. – Тогда отвези меня!

– Как?

– А на раме!

Ты подсаживаешь её на раму перед собой и, растопырив колени, крутишь педали. Она прижимается грудью к рулю, нос щекочет душистый её начёс. Шоссе пустынно. От Ершова сворачиваешь на Абжалилова – к зданию со шпилем, где находится библиотека.

– Так, ты любишь Пушкина. Давай возьмём тебе Тынянова, он интересно о нём пишет. А вот – разбор его стихотворений, – говорит она в прохладной тенистой библиотеке с заботливостью старшей сестры.

Вы встречаетесь в эти дни по три раза – утром, днём и вечером. Подруги разъехались, она живёт одна. На столе трёхлитровая банка зелёных маринованных помидоров, жареная картошка в сковороде. Мир закрыт, в знойной, липкой, как плавленый сыр, атмосфере всё посвящено вашим отношениям, ощущениям, и часто по мелочам («ты не так сказал», или «ты сегодня смотрел пустыми глазами») случаются досадные ссоры.

Прощение стоит больших усилий, клятв, поцелуев – в висок, в локоток, когда она в обиде лежит ничком на панцирной кровати, – прощение иногда со смехом, когда клюнешь, как птичка, в темя.

Иногда она прощает печально – снисхожденьем обнажённого соска, вечером тугого, к утру испитого, бледно-красного, как ягода малины в допитой чашке чая.

В августе она работает на стройке. За Танкодромом, на каких-то Первых Горках, где ты никогда не был. Но ты привык видеть её каждое утро, и отправляешься искать на велосипеде. Кочки, пыль, зной, грохочущие по пустырям самосвалы, вот какая-то стройка, дальше – совхозные поля Салмычей, тех самых Салмычей, где ты окапывал до мозолей вишнёвые кустарники. Вот строится дом, кладка из силикатного кирпича в два рваных этажа. Кричишь людей в пустые глазницы окон. Какой-то парень из лабиринтов отвечает:

– Здесь нет людей, одни студенты!

По трапу сбегает Наташа, сияющая, в завёрнутых на икрах трико и выгоревшей маечке, на голове серая от цемента косынка. Как ребёнок в пионерском лагере, к которому приехали родители, – радостна. «Увези меня!» Сажаешь её на раму и, топыря коленки, виляешь в пыли меж кочек. Выруливаешь наконец в тень вязов на Отрадной, тащишь велосипед через овраг в гору – к роще вдоль станции Ометьево. Шина то ли прокалывается, то ли надрывается от вашего веса. Идёте пешком. Несчастный велосипед, изделие Пензенского велосипедного завода, отслужило вам в тот день последний раз, ночью из кустов его угонят.

Первого сентября ты берёшь портфель и шагаешь в десятый класс, а её группу отправляют в колхоз. С распоротой и зашитой рукой после тяжёлой и драматической драки ты летишь к ней в Бегишево. Потерявший много крови, испытываешь головокруженье в проваливающемся АН-24.

Её студенческая бригада работает на аэродроме.

В ежедневных письмах из Бегишева, иногда по два раза в день, она слёзно просила прощенья (драка произошла из-за неё). Но ты был по-юношески непреклонен и жесток. «Гляжу, как безумец, на чёрную шаль, и хладную душу терзает печаль», – твердил сквозь зубы. Выплакавшись вдоволь, она восстала. На твой садизм, который ты считал лишь выражением обиды, в ответ пришло слово «ненавижу!» – большими буквами на всю страницу, поверх твоих вдруг обесценившихся нравоучений. И вот ты летишь к ней «навсегда проститься» (вы и до этого почти каждый день «навсегда» прощались).

В выгоревшей до белизны шатровой палатке, где осталась дежурить по кухне (в связи с твоим приездом), она негодует. Перешагивая через мешки с крупой, оборачивается, о чём-то кричит, возбуждённая и очень красивая, требует, чтобы ты уехал немедленно.

Ты падаешь на колени…

Она кормит тебя. Очень заботливо и вкусно.

Вы гуляете по опушке. В облетающем лесу, звонко ломая сучья, бродит стадо коров.

Вернувшись в Казань, ты пишешь зарифмованное письмо:

Осень. Тянулась небесная муть

С криком гусиным над лугом.

Я отшатнулся, на бойкую грудь

Глянув с ребячьим испугом.

Ветер сквозил в обречённых глазах,

Локон у лба поднимая…

Ты поняла мой мальчишеский страх,

Может быть, этим святая.

Робость претила движеньям любви…

Сучья трещали, и снова

Дико мычали коровы: живи!

Мудрые эти коровы.

Эти мгновенья тогда и теперь

Время уносит в укоре,

Где неосознанных наших потерь

Плещет холодное море.

Будет уютно и будет тепло.

Скажешь, припомнив с испугом:

«И хорошо, что всё это прошло

С криком гусиным над лугом».

В октябре начались лекции в КИСИ.

Ей давно уже двадцать. Надо учиться. Думать о будущем. А ты, школьник, приходишь в общежитие