Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Девочка отправилась в обратный путь: то-то радость! Будут ближе!.. И всё пила и пила, целый день пила после вкусной тятиной рыбы воду…

Вскоре семьи разделились. Нашли для младшей жены Мауси, обустроили подвал в двухэтажном кирпичном доме возле Пушносиндиката, сложили печь. И по октябрьскому утреннику задымила труба над инистой слободой. Исхак жил с Мауси.

Гульзиган и Амина ходили в классы. Подрастали Альфия, Искандер и Бикджамал. Дети часто болели.

И беда, как всегда, пришла об руку со своим двойником.

Мауси работала тогда на стройке нового цеха; удобно: можно сбегать домой, посмотреть малых. Прокладывали кирпичом кабельную траншею. Ловкая на руку, она с мастерком внизу. Хохотушка-напарница, заигрывая с парнем, выронила в канаву кирпич… С раскроенной головой Мауси увезла «скорая». Наложили швы, отпустили. А утром дети её не узнали: голова вздулась, как пузырь; жар. В реанимационной палате врачи боролись за её жизнь, а дома…

Прел от жара в люльке Искандер, хворал тихо, смотрел на мир отрешёнными глазами. Ором орали Альфинур и грудная Бикджамал, простуженные тем же сквозняком: кто-то из детей открывал окна подвала настежь. Мальчик умер…

Гульзиган, собрав передачу, бежала через железную дорогу в больницу. К матери не пускали. Под окном канючила: «Ани, дома плохо. Все болеют. Я уже в мактаб[13] не хожу (о смерти мальчика приказано молчать)». Мауси лежала, не в силах повернуть языком, слушала и молила Алла Тагаля, чтобы дал ей силу – «коч».

А Бикджамал надрывалась, красная, с чугунным животом. Исхак, босой, в подштанниках, всю ночь мерил шагами комнату. Прижимая дитя к груди, думал… У свежей могилы мерещился новый холмик. Взять грех на душу? Всё одно, умрёт. Господи, дожил… Ребёнок сатанел, тугой от крика, горячий. Исхак шёл к окну и останавливался: всё же…

На дворе светила луна. Отбросила согбенную тень наземь. Часто оглядываясь, прижимая свёрток к груди, мужчина двинулся в сторону Волги. Тень спешила рядом как соглядатай; прижималась, заглядывала сбоку…

Веял от поймы травный дух. Мужчина спустился по насыпи, пошёл вдоль берега. Тёмная вода маслянисто ласкалась у ног, обещала поглотить тайну, совесть, жизнь…

Вон он, барак, чернеет у склона, как брошенная баржа. Ветер задирает жестянку, номерной знак, болтавшийся на гвозде.

– Ирахман иразим… – дрожа и оглядываясь, положил свёрток на крыльцо и, пятясь в кусты, скользнул рукой, стукнул в окно.

Вспыхнул в коридоре свет. Появилась пожилая женщина. Постояла. Хотела уйти. Увидела свёрток.

– Подкидыш! – обернулась к двери. – А мне не надо!

Вышли соседи. Стояли, глядя на свёрток…

– А можа, Любка?

– Буди.

Появилась босоногая женщина. Быстро семеня, присела, распеленала дитя, – и осветилось лицо, радостно огляделась по сторонам: «Ой, кто же это?!»

В кустах затрещало. Кто-то выпал на тропу. Вскочил на ноги и побежал вдоль насыпи, белея во тьме подштанниками…

Мауси выжила.

Кладбище было через дорогу. Одну могилку Исхак показал, а вторую долго не мог найти…

Мауси не унималась.

Пришлось сознаться, и та заметалась, как клушка.

Шёл к бараку понурый, стыдясь, как пропойца, которого ведут выкупать заложенную вещь…

Вышла на крыльцо с опущенными руками, мрачная. Мужа не корила: авось и вправду он спас дитя. Но… уехала тотчас та самая Люба с ребёнком не то в Молдавию, не то в Мордовию…

Вскоре умерла синеглазая Амина.

– Не пей из колонки холодную воду, ани запретила! – кричала Гульзиган сестрёнке.

В знойный полдень возвращались из школьного сада, где пионерами отрабатывали. Пыльные заборы, пахнет сушёными шкурами и прелью с утильзавода. Нечем дышать, жара, а тут ещё тёплый овчинный дух, как шуба!

– Я немножечко. Я толечко голову помочу, я капельку, – подставила под струю затылок, височки; а вкус – сладость! – Гляди, Гульзиган, гляди, сестрёночка моя любимая! Если ладонью зажать струю, получается радуга! Как марджан[14] у мамушки на шее!

Всё случилось внезапно. Мауси спешила к больной девочке в больницу. Вот отдаст передачу, посидит, приласкает: бог даст, кызым, бог даст…

Пучеглазая медсестра оттолкнула её от двери:

– Умерла она.

– Как?! – заколотила в дверь кулаками.

Баба высунулась:

– В часовне она. В морге!

Мауси нашли на рассвете в больничном саду. В руках – обломок штыковой лопаты: рыла подкоп под часовню, скребла фундамент, изнемогла…

Девочку привезли в гробу, как православную. Обмыли, облачили по-мусульмански. Височки остались голубыми, с нежными прожилками, а глаза закрылись, затянулись, как у цыпочки. Никогда не тосковала так Гульзиган, как теперь по сестрёнке-погодке, подруженьке.

Девочку отнесли через дорогу, закопали. И осталось у Мауси из её богатства двое всего детей: пятилетняя Альфинур и Гульзиган двенадцати лет – по яхонту на каждую руку.

Ранней весной из вётел зирата, как паук из метлы, вылезало солнце. Долго висело над Волгой, плетя кружева и судьбы.

Мауси собирала на сушопилках дрова, топила печь часто: в люльке шевелилась новая жизнь – шалунья Рузания.

Комбинат расширялся. Страна поднимала индустрию, люди трудились, не подозревая, что с каждым положенным кирпичом, пущенной домной делали мировую историю. А земля всё кружилась. Подставляла лучам то пыльную татарскую слободу, то долину Баварии, то пушки на заводах Круппа.

Гульзиган окончила семилетку, ФЗУ. Кроила модные воротники из мерлушки и лис. Нравилось. Повезло. В серийных цехах парно, грязно, сквозняки. Стахановцы забирали лучшие станки и сырьё, сбивали расценки. Нормы повышались. Люди чахли, уходили в утиль. Жизнь протекала в коротком треугольнике: слобода – фабрика – зират.

Когда началась война, бытовые цеха закрыли. В помещения втягивали на канатах станки с эвакуированных заводов. Сводные сёстры, дети Шарифы, что жили в бараке у зирата, стали делать снаряды. Гульзиган направили в цех обработки шерсти. Промытую белоснежную шерсть запаковывала в тюки, обшивала, ставила сургучную печать, писала карандашом на фанерке названия русских и диковинных американских городов, покрасивей выводила свою фамилию: читайте в Бостоне!

Немцы рвались к Москве.

А в ноябре её вызвали к начальнику.

Дали на сборы полчаса: окопы…

Девочка прибежала в подвал. Никого. И зарыдала воем…

Баржа отходила от Адмиралтейской слободы. Темень. Глядела с палубы на городские огни: что-то будет… В синих глазах стояли слёзы.

Баржа двигалась вдоль зимних берегов. Снег колыхался на тёмной воде коврами. Сидели в трюмах, заваленных мешками. На четвёртый день баржа с хрустом сломала намёрзшую кромку. Бросили трап, и люди с отёкшими ногами стали карабкаться на гору, цепляясь за пупырчатый лёд.

Шли пешком. Ночевали в деревнях. Наконец – стан. Мужчины здесь ещё с октября в кепках и полуботинках. Держат красными руками кирки, долбят, поскальзываясь на