Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Живой термометр выдерживает адскую температуру и орёт истошно: «Гра-абят!»

Наконец выскакивает, зашкаливая зрачками: «Всё». Значит, закваска впору.

В помещениях – африканская жара, мучная пыль да волос, в выставленных стёклах гибельные сквозняки. Со всей страны на фабрику везут кошку, собаку, зайца. Машины Брокса, Мюллера, Вейлинга рвут стальные жилы, не в силах эту прорву переварить. И по весне, когда тает снег, над слободой поднимается вонь от непросоленных размороженных шкурок. Они преют в складах, каретниках и конюшнях. И, подобно хозяйству Авгия, вычищаются трактором. И тогда бурлят собрания, клеймят виноватых, газета «Меховщики» чахоточным комсомольцем бьёт себя в грудь.

В подвале кирпичного дома, что возле комендатуры, появляются двое малюток. Гульзиган уже бегает в школу. Летом купается со сводными сёстрами у зирата в озере. Собирает в пойме Волги дикий лук. Идель-Волга в те годы, ещё до Куйбышевской запруды, – далеко-далеко, над травами движутся крестики мачт.

Приезжает из Булгаира в гости печник Хажи-жизни[9], богобоязненный, но неугодный Аллаху пьяница. Плачет, вспоминает прошлую жизнь. И девочке тоже в аул хочется. К той опушке, откуда согнали, сделав «ристантом»[10] отца. Она помнит, кажется, всё, – даже то, когда её не было. Экая была жизнь!

Вот отец, инкассатор, ведёт к водопою коня. Там солдатка полощет бельё. Белея коленями, нагибается – сокращается в крутобокую луковку.

– Ах, Исхак!.. – отирает пот со лба. – Доброго здравия… Как жилось-воевалось? Не встречал ли на фронте моего муженька Шарафутдина?

В ответ гнётся нитка кавалерийских усов…

Вечер тих. Томителен, как грех. И жарится свекровь в крапиве, залёгши у плетня. Щурится от закатного солнца в ивняковую петельку – подсматривает за говорящими да целующимися.

Невестку дождалась она у порога.

Отняла корзину и бросила бельё наземь.

– Чтоб ноги в этом доме не было!

Одному Аллаху теперь известно, как предстала солдатка у другого порога пред синие очи Исхака…

А вскоре другой кавалерист, склоня чуб, слушал змеиный шепоток матушки. От обиды и злобы прожильчатой сливой багровели глаза…

«Агузе бисмилла…» – плюнул на руки и вошёл, кривоногий, в дом Исхака.

Небо было в тучах, страшное, как перед грозой. И брал мужчина женщину за волосья, и клал на телегу, и в просветах туч мелькали – оскалы да змейкою вожжи…

От побоев она выкинула ребёнка.

Прискакал из командировки Исхак-инкассатор…

В драку вмешались братья с обеих сторон. У соседних околиц слушали: что – ломают в лесу сухостой? Так крепко стучали кулаки по костям лица.

Шарафутдин стал звать Исхака побирушкой. Даже родные братья смотрели на последнего с молчаливым укором.

И тогда тридцатитрёхлетний Исхак привёл в дом юную Мауси. Отстроился на опушке леса. Взял с собой в хутор и оглохшую от побоев Шарифу. Так и жил при Советах с двумя жёнами. Женщины меж собою ладили, принимали друг у друга роды и лечили при хворях.

Грамотей позже принял на пояс сельсоветовскую печать.

Нэпмановская волна дошла и до села. Отец Исхака вновь открыл свою лавку: хомуты, селёдка, пестрядь… Мусульманки красили кипячёным купоросом в чёрное зубы, ярчили ногти, напяливали кружевные рейтузы.

Чувства мусульманки не студятся на ветру. Преют под цветистым хламьём. Но приходит срок – и, будто щука щуку, ум пожирает страсть.

Отец Исхака, весь трясясь от злобы, худобы, хворобы – от ярости трясясь, казал кривым пальцем на платье своей старухи: подол к подолу дочери привязать и стеречь в опочивальне; спустить с цепи Фаруха; сам ляжет у двери. Чует сердцем: Хажи!

Не-ет! Печнику, да за сто вёрст, он родную дочь не отдаст!

Но уже катила по февральскому снежку к старику измена. В ночь огрузлой каргой сидела на заборе. Но только спрыгнул Хажи в сугроб, – столкнулся с лохматым цепняком нюх к нюху…

И что же?..

И мать родную, и всю родню, и все нежные слова, что приготовил для невесты, – всё вспомнил бедный печник, глядя в блажные глазки волкодава. И если б в пазухе не краюха хлеба, чем снарядила в дорогу сердобольная мать, не шмат жареной говядины, а следом не кусок сахару, того старинного, сладкого, вяжущего в плен слюну, – отведал бы кобель Фарух хажитянину.

Но и после амур подставил печнику ножку.

Только влетел Хажи под крыльцо, как вышел на то крыльцо сам старик, – почесаться на погоде.

– Ай, буран! – полез в штаны – и закряхтел с облегчением…

И, стоя на четвереньках, плакал мокрый от мочи и озябший Хажи…

А утром в сумеречных покоях раздался старческий вопль.

Силуэт бабая, ломаясь о матицу, дрожал на потолке, как тень джина. Рдяная лампада освещала изножье ошалевшей старухи: край платья обрезан, рядом брошены овчинные ножницы – сбежала бережёная дочь с печником Хажи.

Были туи и сабантуи, летучие скачки, с полотенцами «кряш»[11] черноусых кряжей, плечами бодающихся на мураве. Как цветные лубки – те годы! Вот кондовый дом отца, с жёнами по половинам, собственный тарантас, овцы, коровы, лошади. Мауси – пастушка собственной живности. Возвращается на вечерней заре, навьючив берёзовыми вениками отяжелевших коров. И Гульзиган – помощница, в дочки-матери играет не с куклами: на руках двое малых. Иногда она двигает тяжёлый стул к подоконнику, лезет в окно и сползает на улку (во дворе кусачие гуси, индейки). И бежит к лесу.

Складывает ладони у рта лодочкой:

– Ан-ни-и! Ма-ма!..

Но лес молчит. Ни листочка не шелохнётся. Лишь у болота громко квакает лягушка. Хохочет, изгаляется, держась за белое своё брюхо, задрав лягушачьи свои лапы: «У-я-ка-ка! У-я-ка-ка!..»

– Ах ты, проклятая бака[12]! – Девочка бьёт по воде хворостиной. – Прочь! Я – дочь Исхака!

И вновь кричит маму…

Как волна, разлетаются ветви орешника.

Верхом на лошади – молодая наездница, лицо выше солнца.

– Кызым!..

Малютка косится на огромную лошадь. Бойкая не по годам, выговаривает с укоризной:

– Что же ты, маманя! Ведь ты не казашка и не узбечка какая-нибудь, чтоб на коне скакать! Перепугала всю. Пойдём. Кажется, заболел братец.

И, хмурая, склонив головку, деловито семенит босыми ножками к хутору…

Потом у них хутор отняли. Пришли злые люди с винтовками. Вот они уводят Исхака, выкапывают за амбаром семенное зерно…

В Казань Гульзиган пришла пешочком. С попутной тётенькой, босая. Мауси повелела старшей дочери спросить у отца: как быть? Родных угнали в Сибирь. Обобрали до нитки, голодно. Умирают дети.

Отца нашла на берегу Казанки. Под Кремлём, где была тюрьма. Расконвойники двуручной пилой, как на петровской верфи, кроили из брёвен доски. Отец обласкал; улыбаясь в усы, подал солёную рыбу, вкусную!.. Велел передать: сниматься