Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Мощный крутогрудый галоп овчарки сменила хромоногая рысца дряхлой псины, с острым частоколом торчащих позвонков. Рексу больно пролезать в конуру из-за коросты на боках. И он порой выдирает подстилку наружу и спит на ней под зимним небом, сиротливо чернея на снегу дрожащим калачиком.

Соседи советовали больную псину пристрелить.

Будто и не служила псовьей верой и правдой двору Ивана всю свою жизнь…

Хозяин вошёл в избу. Неоклеенная кухня, с побуревшими брёвнами, жёлто освещённая лампой, обдала привычным теплом и запахом щей из печи.

Жена, возившаяся над детской кроваткой в боковушке, повернула худощавое лицо.

– Гли-ка, Вань… Зашла, а она лежит вся мокрёхонькая, и хоть бы хны!..

Острая на язык Аня, когда муж трезв и семья в сборе, необычайно добра и ласкова.

– Ань, чо с Рексом делать? Холода скоро… – Иван, не проходя в избу, понуро упёрся рукой в печь.

– А? Не знаю. Не в дом же его тащить… Вдруг зараза, а тут дитё.

– Убью я его… Пристрелю.

– А? Умрёт и сам от холода.

– Не могу я… – выдавил Иван и оттолкнулся рукой от печи.

– То-то и оно, – не поняла его жена, – и на охоте, чай, зверя бить жалко.

Иван поднял на неё тяжёлые глаза, сказал только:

– Там другое дело.

Вынул из буфета початую поллитровку, налил в стакан, выпил, закусил ломтиком нарезанной колбасы, остальное сгрёб с тарелки в карман, вышел из дому.

Темнота надвигала холод. Чёрные сучья яблонь, кособоко разбредшихся по саду, подступали к сенцам, набрякли над головой. В морозном далеке, у леса, тарахтел запоздалый трактор. Иван позвал Рекса, но тот не откликался. Иван вгляделся в темноту пристальней: Рекс был рядом. Молча и неподвижно стоял в трёх шагах. Иван зажёг спичку в руке фонариком, шагнул ближе. Пёс не двигаясь глядел на него жалобно-вопросительно, глаза влажно поблёскивали.

Иван присел на корточки. В груди ощущалось приятное жжение от выпитой водки.

– Хороший ты был бы мужик, если не собачья шкура…

Рекс подошёл, преданно ткнулся грудью в колено хозяина, и они долго стояли так, глядя в стороны, как два несчастных и обречённых товарища…

Иван почувствовал, как дрожит грудь, всё тело собаки.

– На, ешь… – бросил в снег колбасные кругляши.

Пёс понюхал, хотел улечься перед лакомством, как бывало… но тотчас вскочил, едва не заскулив от боли. И лишь потом, опустил голову, нехотя чавкнул. Безобидно-печально обвисли концами вниз плюшевые уши собаки, темнел короткой шерстью беззащитный затылок…

Зайдя в дом, Иван вновь налил водки, опрокинул стакан залпом.

– Эй, парень, ты что?..

Жена, с ребёнком на руках, стояла за спиной, кивая на поллитровку.

Иван горьковато сморщился, прижал кулак ко рту.

– Кха!..

И в небольших глазах его блеснула искра презрения.

Морозы усилились в ту же ночь.

Иван пришёл с работы поздно и крепко выпивший. На двор не выходил, чтобы не видеть мучений собаки. И, раздеваясь на ночь, яростно выдёргиваясь из одежды, проклинал местного сварщика – за то, что, алкаш и бездельник, так и не сварил ему нынче обещанный котёл для бани. Теперь была бы уже выложена печурка, тепло для Рекса.

А на следующий день вновь появился в дверях, хмельной и бледный, твердил в отчаянной решительности:

– Что я, баба, что ли!.. Баба, да!.. – Оттолкнул у двери жену. Стуча и скользя по крашеному полу ледышками на подошвах валенок, прошёл в переднюю, вынес ружьё. Зарядил, достал из холодильника кусок мяса и загремел к выходу.

– Ванька!.. – крикнула жена остерегающе.

– М-молчи! Рекс!.. Ко мне!.. Рекс!.. – доносился со двора злой и требовательный голос. Морозный пар стлался по полу в распахнувшуюся от хлопка дверь.

Аня выбежала следом.

Кусок мяса, брошенный Иваном, лежал против будки нетронутым, пёс молча хоронился внутри.

– На, жри!.. В последний раз жри! Баста!.. Ага, жить хочешь, жить хочешь!.. Не-ет, хорош!.. – ярился Иван в клубах водочного пара под косым углом света, падающего из сеней. Заплетаясь в снегу валенками, зашёл сзади будки, приподнял за дно, начал трясти.

Рекс упирался передними лапами в стенки по сторонам лаза, поскуливал.

– Ванька, уйди, убийца!..

– А больную собаку заживо морозить – не убийство?!.. – горланил Иван, мотаясь на месте от возбуждения. – У ней шерсти-то нет, чтобы греца! Я лучше щас!..

Он быстро зашёл спереди и прицелился в лаз, покачиваясь.

– Ванька!..

Пьяный муж успел выстрелить. Плеснувший из ствола фосфор с грохотом осветил, посёк верхние ветки на яблоне.

Аня стояла, навалившись всем телом на Ивана, вытянутой рукой задирая вверх ствол ружья.

– Ребёнка дураком сделаешь, гад!.. – Оглушённая, кричала она что было мочи в лицо мужу. С размаху влепила такую пощёчину, что у него опять в глазах полыхнуло. И, рыдая, волоча одеревеневшие на морозе калоши, убежала в дом.

Иван бросил ружьё и побрёл ночевать к тестю – протрезвевший, ссутулившийся.

Утром торопился домой. С похмелья поташнивало, неприятно слипались от мороза ноздри. Мужик шёл, широко и уверенно размахивая руками. Снег повизгивал под валенками, просушенными заботливым тестем.

Иван знал, что делать!

Сейчас он придёт домой, во-первых, ну, попросит у Ани прощения, а потом, потом…

В колхозном гараже валяется старая печь-«буржуйка», ненужная. Её-то Иван, вместо первого рейса (он развозил удобрения в поле), отвезёт к себе, поставит в недостроенной бане, выведет прачечную трубу в окно, затопит жарко!.. Вот и Ташкент Рексу, вот и выход из положения! Как это забыл Иван свою любимую армейскую поговорку?! Безвыходных положений нет!

Забежав во двор, он начал звать собаку, но та не откликалась. Он забеспокоился…

– Рекс… Рекс!.. Ко мне, Рекс…

Будка была пуста. Суп в алюминиевой миске промёрз до дна. Рядом в снегу леденел брошенный вчера кусок мяса, в стороне – ружьё. Иван пошёл к постройкам. Пустая баня, в хрустальном наросте инея, встретила нездешней звенящей тишиной и проникающим в душу холодом. Он поспешил к дровянику, с хрустом рванул на себя примёрзшую дверь.

Рекс, худая овчарка свинцовой масти, лежал на земляном полу мордой к поленнице. Передние лапы упирались в поленья, а задние, будто в прыжке, мощно прижимали к стене вздыбленные концами полозьев дюралевые санки.

В оскаленной пасти желтели клыки, по-хищному мелкие зубы. Открытые глаза глядели в никуда – озлобленно, остекленённо. Укора в них не было. Но в этом оскале, выпуклых глазах, судорожном прогибе тела навсегда закостенела лютая злость, остервенение на страшный холод одиноко погибающего в ночи животного.

Иван вышел из сарая, крепко сжав зубы.

«Сдох как собака…» – крепился он, стараясь думать о том, что всё уже кончено. И вдруг увидел на притоптанном снегу крыльца зернистую осыпь дресвы, а выше, на поперечине двери, – глубокие следы