Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

мальчик с силой рванул на себя вёдра. Ледяная вода плеснула деду на ногу, тот подскочил, теряя башмак, запрыгал как ошпаренный, ухватился обеими руками за ступню. А потом сцапал зануду, яростно огрел пятернёй по мягкому месту:

– Сказано: не брать!..

– Это тебе мама запретила тяжёлое таскать, понятно?!. – горланил побеждённый мальчик, посверкивая очками…

Обойдя у кромки воды залив, двое поднялись по травянистому склону и вышли на широкую равнину. Она уходила в небо. Поклоном ложился под ноги ковыль. Долгая тяга ветра, звеня отпущенной тетивой, несла прахи с древних полей сражений, забытую скорбь. По сизой стерне с гулким стоном тянулись распятья столбов – вдоль старой дороги, ведущей в Рим…

– Поганка, поганка. Брось! – почти не глядя, оценивала она грибы, которые он поочерёдно вынимал из полиэтиленового мешочка. Бросая взгляды на полную корзину спутницы, он с обидой думал о том, что его заставляют выбрасывать съедобные грибы из зависти. Он молча уходил к обрыву. Вынимал из поклажи железную кружку, флягу с водой, пачку газет, взятых на случай дождя, разжигал костерок. Устраивался на корточках и варил с удовольствием крепкий кофе.

Обернувшись, она каждый раз, будто впервые, удивлённо и с некоторым уразумением смотрела и на костёр – свёрнутую из газеты трубу, с которой он щелчками сбивал пепел, – и на парящую над огнём кружку…

Опомнившись, говорила:

– Ага… Ты пока понаркоманничай, а я вон там пособираю…

Усевшись у обрыва, он пил свой чудесный кофе. Под ним сквозь красные листья опрокинутого кустарника рябилась осенняя вода. А справа громоздились утёсы, и с них наброшенной овчиной свисал курчавый лес.

Подходила она, ставила корзину под берёзу и, сделав несколько глотков горячего кофе, лихо стягивала с головы панаму:

– И-эх! Хорошо-то как, Вася! – нарочно по-волжски окала и, невыспавшаяся в связи с этой поездкой, сладко потягивалась, обрывая ладонями паутинки и лучики солнца, падающие сквозь ветви.

– Знаешь, Россия – родина. А это вот – родинка!

Она показала вокруг себя руками и быстро повернула к нему умягчённое ямками лицо.

– Когда я умру, обязательно принеси на мою могилу землю из Ключищ!

Он улыбнулся. Ему всегда нравилась её речь, немногословная и значащая. Письма её были не по-женски сжаты и ёмки, и как действовало на него оброненное между скупых строк нежное слово!

Он бросил свой пиджак на траву, подхватил её на руки…

– Пусти, с парохода увидят!

Потом она стала молчаливой и строгой…

Взяв корзину, быстро пошла через поле навстречу поднявшемуся ветру. Он просил прощения, едва поспевал следом и проваливался в травянистые ямы. В лицо полетели капли дождя: сначала шальными кучками, а после хлынул ливень. Он вынул и разложил зонт, но она нарочно отстранялась от него, прибавила шагу, достала платок и расправила над головой.

У залива пошли валуны. Сквозь ливень он крикнул, что нужно держаться берега до самой пристани. Но она нарочно пошла старой дорогой, вверх по тропе, платок развевался над головой… Он с ужасом представил, как она, поскользнувшись на мокром известняке, который страшнее глины, и разбиваясь в кровь, полетит по камням до самой воды. Он крепко схватил её за плечи и направил к берегу.

Дождь сёк поросший булыжник, дробью хлестал по воде.

Она промокла до нитки. Лицо было сосредоточено и строго. Казалось, она злилась на него даже за этот ливень, жестокий и нескончаемый. И вдруг, оступившись, упала, ушиблась коленом о камень. Грибы высыпались из корзины.

– Боже, за что такое наказание!.. – рыдала она, лёжа под дождём, не в силах одолеть боль. Сердце его разрывалось от жалости и бессилия.

На «Ракету» они опоздали. Чаячий хвост её скрылся в полосах дождя. Одинокий дебаркадер качало на волнах: бедово скрипели тросы и брёвна. Косой ливень с усиливающимся шумом, будто злясь от бессилия утопить дебаркадер, вдруг отлетал в сторону и гуще молотил по воде.

В зале ожидания сидели пожилые женщины, тоже опоздавшие на рейс. Вода ручьями бежала по стеклу чистых окон.

Войдя в сухой зал, она успокоилась. Он посадил её на лавку, обернул пиджаком и прижал к груди, пытаясь согреть теплом своего тела. Вспомнив, вынул из кармана два пряника, завёрнутых в полиэтилен, протянул, но она отвернулась.

– Прогневил чем-то барышню, – тотчас заметила торговка, сидевшая в углу возле корзин. – Ишь, не хочет…

– А чо пряники!.. Конфетами надо ублажать, пряники – одно недоразумение! – заметила другая.

От этих слов углубились ямки на её щеках. А он растерянно глянул на женщин: они отнюдь не улыбались и говорили всерьёз, поглядывая без стеснения на мокрую пару.

…В зале ожидания зашумела группа студентов с рюкзаками. Мужчина в шляпе глядел сквозь мутное стекло на воду. Майский луч сиял на волне алым бликом, высекая из него грохот и разноцветье далёкого танцзала. Звуковые осколки бьющего ударника пронзали поджилки. В темноте по стене, потолку и людям плыли радужные хлопья цветомузыки. Он долго наблюдал за девушкой, танцующей у экрана. Мигающий свет отбрасывал на полотнище тень эллинского профиля и подвижной фигуры – тень, исполненную изящества Таис и энергии Клеопатры. Собравшись с духом, он подошёл к ней:

– Девушка, разрешите Вас на вечный танец…

На дебаркадере вновь захохотали студенты. Он вздрогнул и опустил глаза. Замок дипломата был испачкан в земле, и он пригнулся, не то стирая, не то втирая в него ладонью известняк. Он боялся поднять глаза: они были мокры.

1988

Старый Рекс

Старый Рекс рявкнул два раза вверх хриплым басом и, успокоившись, сунулся в лаз будки. Но будто вспомнив, что облезлые бока его болезненно гноятся, вынул голову обратно и печально глянул в сторону хозяина из глубины сада.

Иван, в полушубке и валенках на босу ногу, курил после ужина на крыльце. На дворе было студёно и сумрачно. Впереди, сквозь туманец над плетнём, косо потонувшем в сугробе, слабо выступил огонёк, будто просвеченная медовая сота.

Иван вынул из кармана, помял заскорузлыми пальцами тракториста новую беломорину, невесело усмехнулся…

Курить он начал с двенадцати лет, когда появился в доме маленький Рекс. Отец, поймав однажды Ваньку с чинариком в зубах, так отодрал его по заду сыромятиной, чтобы раз и навсегда выбить из него вместе с истошным воплем табачный дух.

Глухо стонал в чулане оскорблённый мальчишка. А рядом, под лавкой, подвывал отлучённый от матери серый скулёныш Рекс. Тыкался холодным носом по углам. Пускал под себя дрожащей струйкой выпуклые лужицы и, скользя лапами по полу, твердопузо пластался на них, как пьяненький.

Иван так курить и не бросил.

А Рекс вырос и уже состарился за тринадцать прошедших зим.

Пёс худ и невзрачен.