Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Всё!.. – Лёнька героически выдохнул и толкнул от себя дверь.

А возле разрушенных рам уже стояло начальство.

Лёнька смело зашагал туда.

– Поди, поди-ка сюда, – сказали ему. – Ты чего натворил-то?

Лёнька подошёл – и глазам не поверил. Рассыпанные брёвна лежали в противоположной от пилорамы ячейке. Но в другом ряду! Будто их переставили! Под ними плющились новенькие рамы. Задарма погубленные…

Короткие штанины хлестали по ногам.

– Тем более! Тем более! – говорил себе Лёнька.

На дворе Игнатьевны валялась палая антоновка.

Он шагнул прямо в дом.

Малина, посторонившись на кухне, глянула на него с интересом, ожидая кренделеватый реверанс.

– Где мать?

– В магазин ушла.

– Дай воды попить…

Лёнька залпом выпил весь ковш; остатками воды оросил горячее темя.

– Кха!.. Короче, тебе замуж пора.

– За кого?

– За меня.

– Когда?

– Хоть завтра.

Она озорно присела, хлопнув себя по бедру:

– Давай сейчас!

Лёнька выпучил на неё изумрудные глаза…

Она собрала губы в малиновый ком и, отстранившись, поглядела на его позеленевший ус.

– Что ли, долго, кавалер, думал? – протянула сватовским тоном. И, не выдержав игры, покраснела…

– Долго, Галь. А сегодня понял: пора.

– Ну тогда и нам подумать надо, – сказала она.

Лёнька не вынес драматизма событий. Пошёл на крыльцо. Задрал голову.

Млел сентябрь. Над садами, над бабьим летом, сияющим пауком висело солнце – доброй вестью над доброй и грешной землёй.

1988

Кузен

Лёнька Бочков, сельский книголюб, был болен. Дядя Вася, грузчик сельпо, накатил ему с похмелья бочку с сельдью на ногу. И как кричал пострадавший: «Алкаш, опохмеляться надо! Клешня-то вдребезги!..» – ступня на самом деле дала трещину. И теперь Лёнька целыми днями валялся с загипсованной ногой в саду на выгоревшей раскладушке, слюнявя страницы старинных романов.

– Вот жили, гады!.. – восхищался он, подсовывая руку между сизым затылком и томом графа Толстого в изголовье. – Князья, бароны всякие… Устриц жрали, кареты… А любили-то как?! Все в кузин влюблялись. И слово-то какое… Кузина… – сладко протянул Лёнька в сторону паутинки, повисшей над головой.

«Ку-зи-на», – тонко пропела в ответ паутинка, качнувшись на ветру. И Лёнька, чуть не прослезившись от обилия чувств, решил в кого-нибудь влюбиться. Но как он ни старался, щуря глаз, как портной, разодеть своих кузин в роскошный дворянский наряд, – все они представлялись то на гумне, то в телятнике с пыльными красными лицами. И вдруг вспомнилась Алька, белолицая сдоба, в тёмном маке конопушек. Алька тоже была родня, обломленная о колено блудливого пращура ещё в германскую.

– Алина-кузина!.. – Лёнька впрягся в костыли и заспешил вон из сада.

Дома он перерыл гардероб, достал из чулана банку вишнёвой настойки, припрятанную к поминкам бабки Бочковой. Вскоре в новой рубахе, со стаканом в руке, Лёнька стоял перед трельяжем.

– М-м… – прыщавая физиономия в трюмо фасонисто шевельнула ушами. – Князь Бочковский!

Половина вина в стакане была выпита с гордым запрокидом головы, остальное растеклось по зеркалу. – Карету герцогу Деманикорду!..

Однако у первого же переулка Лёньке пришлось нырять в кусты: на колонку шла Манька-невеста. Но дело было не в пустых вёдрах… Здоровенная Манька, модница с вихлястым задом и ярая искательница жениха, именовала себя «просто Мари». Кроме того, за её неколебимую мощь Лёнька прозвал её Империей.

Однажды, загибаясь с похмелья, он попросил у неё империальчик на сельмаг. И получив отказ, пролепетал ей ссохшимся от жажды языком проклятие в виде того, чтоб не видать ей женихов как собственной поясницы.

На это Манька ответила обидчику высокопробным подзатыльником так, что Лёнька с крыльца улетел, и у него потом три дня в ушах звенели империальчики. И теперь, чем дольше не выходила Манька замуж, тем страшней становилось при встречах с нею.

Выбравшись на другом конце поросшего оврага, Лёнька понял, что срезал путь: через три двора стоял Алькин дом.

Прокостыляв мимо петуха, ошалевшего от вида человека необычайной конструкции, Лёнька шагнул в сени.

Алька, шлёпая по полу мокрой тряпкой, выруливала задом к двери. Ленька хотел было для хохмы поддеть её коленом, но вспомнив, как в давние времена поступали в подобных конфузах, культурно кашлянул.

– А, инвалид!.. – раскрасневшаяся Алька выпрямилась, вытирая запястьем испарину со лба.

– Здравствуй, Алина.

Алька смерила его взглядом…

– Жарко… – вздохнула она и, оттянув через платье резинку трусиков, хлопнула себя ею по брюшку, присела, сделав вентиляционное «па».

Высокие чувства Лёньки были этим чуточку оскорблены.

– Чего пришёл-то? – спросила Алька, осматривая полы, и глянула исподлобья…

– Я это… дай рубль.

– На пиво? – Она сложила в кармане кукиш, но улыбнулась: – У Маньки проси…

– Да не! Я это… скучно, вот и пришёл.

– А… но я ухожу.

– Куда?

– Искать верблюда, пока лежит, а то убежит.

Лёнька обиделся. У него чётко обозначились веснушки на вспотевшем носу.

– Альк, знаешь что…

– Что?

– Ты ведь моя кузина.

– А ты – Кузя!

– Дура! Я – кузен! Так раньше родственники назывались. И, между прочим, любили друг друга. Книги надо читать.

– А я читаю. Чехов, «Каштанка», укуси меня за ногу.

– Н-ну!.. – В нетерпеливой беспомощности Лёнька надавил на костыли. – Всё анекдотики травишь…

Тут он вспомнил про свои чувства на раскладушке, когда чуть не заплакал от предвкушения большой любви. Глаза Лёньки выразили страдание.

– Ты что, Лёнь, в туалет хочешь? – спросила Алька с нарочитым участием, как родня.

– Да не!.. – Ленька глянул на неё страждуще. – Ты не понимаешь…

Он поднял руку, но дотянуться до лица мешали костыли, и тогда, опустив глаза, он ущипнул её за грудь.

– На!.. – И без того напуганный своим поступком, Лёнька вздрогнул от удара по голове мокрой тряпкой.

– На, на, н-на! Ку-зин проклятый!

Когда Лёнька подлетал к калитке, ему показалось, что петух покрутил крылом около своей плоской головы, показывал ему дурака.

Отдышался Лёнька только на улице. Вздохнул и закостылял в сторону дома. Там, в буфете, у него лежала очередная библиотечная книга, роман Флобера «Воспитание чувств».

1987

Неточка-Нетка

У Кати Ивановой была такая капризная, взбалмошная дочь, что просто невтерпёж.

«И в кого такая уродилась? – часто качала головой мать, полная, голубоглазая женщина, с мягким умиротворённым взглядом. – От кого прыть переняла, где язык наострила? Порой ведь так заершится, такое ввернёт, что взрослые краснеют…»

– Нет, нет, нет!.. – кричала Нетка излюбленную фразу в очередном капризе, косматила свою бедовую голову. – Не хочу, не буду! Сами вы укушенные!

И только Катя видела, сколько любви ко всему таило это маленькое сердчишко. Да ещё понимала девочку учительница и исподволь, стараясь не досаждать, воспитывала в ней умеренность.

Тогда закончился март. Снег таял, маслянистые ручьи несли вдоль поребриков мусор. Солнце ярко, до