Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Что проделать? – спросила Лариса.

– Погодите, он уже произнёс «мимо пронеси», уже получил решительный отказ? – вспыхнул Маркин. – Всё! Больше дел не осталось, кроме самого последнего. Крест – последнее средство расшевелить это болото, вбить свои идеи в эти тупые головы. Чернь жаждала дурацких чудес и не понимала смысла того, что он им говорит. Это же полная безнадёга: он им про план превращения дикарей в людей, а они ему: давай являй чудо! И что делать? Остаётся сделать что-то такое, что запомнится навсегда. Крест. Мученичество. Но как? Столько времени он диссидентствует, а власть, в общем, и ухом не ведёт… Большая власть, а не эти местные придурки.

– Фарисеи, что ли, – сказал Виктор. – Они-то и крутили ушами, а «большая власть», наоборот, «умывала руки» в лице Пилата.

– Погоди, я тебя не перебивал. В общем, велел он Иуде прямо пойти и доложить. Чтобы те отвертеться не могли. Иуда ещё и упирался, небось, кому ж охота до скончания веков предателем числиться. Но – для дела партии… открытые процессы, 37–38-е годы. Всё повторяется. Коба не зря семинарию кончал.

– О-спади! Даже там происки Кремля! Всё. Я уезжаю, – сказала Лариса, вставая. – Хорошо побеседовали.

Когда прощались, ярко светила луна, освещая набрякшие снегом деревья и тихо урчащие на морозе внедорожники. От выхлопных труб шёл густой белый дым. Виктор особенно тепло приобнял Ларису, сказал:

– Спасибо.

– За что? – она сломала брови, сделала по-детски недоумённое лицо, зная, что давно нравится Виктору.

– Так. За Иуду.

Он проводил её до машины.

Автомобили один за другим мягко тронулись и пошли вверх по дороге от поймы. Только Володин «жигуль» забуксовал, задние колёса шлифовали снег. Виктор подбежал и, навалившись плечом, подтолкнул. «Семёрка», повизгивая, вышла, доехала до ворот и тоже скрылась за поворотом.

Виктор, убелённый сединой мужчина, всё думал об Иуде…

Виктор сидел на малолетке, давно, двадцать пять лет назад. Попал за ограбление магазина. По дурости, не хотел прослыть среди пацанов трусом. С ним сидели юнцы от пятнадцати до семнадцати лет. В камере творился беспредел. Если обедали и слышали вдруг гул самолёта, кричали: «Коммунисты летят!» – и прыгали под стол. Если мать приходила на свидание в красном, заключённый должен повернуться и уйти. Нельзя есть колбасу («на … похожа»), сыр («… пропах»). Ослушание дорого стоило.

Однажды в камере случилось ЧП. В унитазе обнаружилась кружка. Как она туда попала, никто взять в толк не мог. Возник вопрос: кто садился? Начали вспоминать: Хоря, Лещ и Бутя. Но очерёдность не помнили, потому что кружку обнаружили после прогулки. Бутя? Да, Бутя был, но кружку вообще не видел. И ведь после него садились Лещ и Хоря… Тут Хоря подскочил и дал Буте подзатыльник: «Ты!» – «Дык я…» – «Доставай! Ты чё, наглый такой?!»

И Бутя решил не связываться, достать. Все насторожились, когда он полез рукой в унитаз. А когда вынул кружку, глаза у Хоря горели, он закричал: «Замарался! Чушпан!..»

Пятнадцатилетний Бутя не знал, что в унитаз категорически нельзя рукой лазить. Бутю за это изнасиловали.

На другой день случилось второе ЧП. В камере хранились общаковые деньги. На них покупали у ментов чай, чифирили: варили в кружке. Один держал саму кружку, другой – снизу факел из скрученного лоскутка одеяла, третий щелчком сбивал нагар.

И вот после прогулки обнаружили: денег нет.

Начали думать: кто настучал?

Вскоре Виктора должны были отправить в зону, не в местную, а в другой город. Он бы не прочь, все хотели туда: там и сидеть лучше, и кормят хорошо, но вот далеко. Мать у Виктора больная, и ей стоило бы больших трудностей ездить туда на свидание. Надо было написать заявление на приём к оперу. Заявление писалось в камере, защемлялось под электропровод, контролёр забирал. Виктор заявление написал, вечером его вызвал опер. Виктор объяснил, почему хочет сидеть в городе. Его попросили обосновать это на бумаге.

Через день его вновь вызвал опер, уже другой, велел сесть, ходил вокруг и спрашивал: зачем он хочет остаться в городе?

– Я же сказал, что больная мать, – отвечал Крюков.

– А у тебя нет врагов в той зоне? Ну, смертных врагов? Нет? Хорошо. Вот бумага. Пиши, что нет врагов…

«Зачем ему?» – думал тогда Виктор, шагая по коридору в сопровождении контролёра. Он не знал, что его вызывали второй раз ради обыкновенного очковтирательства. Чем больше бумаг на столе опера, тем больше он работает.

И вот когда пропали деньги, начали вспоминать, кто покидал камеру. Отлучался Крюк, два раза, причём к оперу. Его стали обвинять, он отпирался: ведь не он один. Ведь ходили: кто к врачу, кто на свидание, кто к следователю; да где угодно можно было выложить информацию.

Опять постарался Хоря. Он сильно ударил Крюка в подбородок. Когда Крюк пришёл в себя, понял, что его опустили.

Так всё одним разом и закончилось.

Ночью Бутя повесился. Крюк видел, как в камере кивали на труп Бути и говорили: «гнида». Ещё Крюк знал, что мать не перенесёт его смерти. Он решил найти Хоря на воле и прирезать, как собаку. Сейчас он бы с ним не справился, Хоре почти восемнадцать, скоро переведут на взросляк.

Все последующие годы Хоря постоянно сидел. Стал авторитетом. Сделался даже смотрящим по тюрьме. Тоже должность!..

В городке, где Крюк вырос, жить после освобождения было бы невыносимо. Такое клеймо в провинции – страшное дело. Там даже дети кричат вслед: «…!» Когда Крюк освободился, умерла мать, и он сразу обратился в военкомат, чтобы забрали в армию, но с судимостью его не взяли даже в стройбат. Тогда он уехал к дяде в Реутов, там работал в типографии и окончил московский полиграфический.

И вот он, убелённый сединой Крюк, уважаемый в обществе мужчина, стоял на зимней дороге. У него и Бути, пусть даже на том свете, слишком велико было право по-своему думать об Иуде.

Январь, 2011

Записки кладовщика

(на пожарище найденные)

Оно и в жизни так: сперва чувства, потом разум.

Чувство оно, – как ветер, как летящая тройка, глаза прищурены, в гривах играют свирели Эрота. Но осадит разум, вонзятся в алчущие губы удила, вопьётся подпруга глубоко – в самые в чресла. Так что потом телесные муки…

А дай писакам эту тему, объяви конкурс, так и начнут строчить – про сыр и мышеловку, про бёдра да капкан… Да ещё найдутся щелкопёры, бумагомараки, пьесу напишут, где чувство берёт взятки, а то и взаймы – то гусями, то головкою сахара,