Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Мне было жалко того парня, которого постоянно из-за неё били. Хоть бы заступилась раз.

Я свернул с тропы и пошёл к клубу. У входа стояли две девушки, лет под девятнадцать. Дверь клуба была распахнута настежь, на дорогу падал свет. Внутри серел бетонный пол, на стуле сидел баянист и громко играл на аккордеоне. В зале было человек пять. Девчонки-подростки и какой-то старик.

В деревне мне хотелось с кем-нибудь познакомиться. Я подошёл к девушкам, в сумерках разглядел.

Наверняка, обе работали в Казани, приехали на выходные домой, одна была крупная, другая миниатюрная, в белой юбке, симпатичная.

Подруга назвала её Фирданиёй.

– А ты на меховой работаешь, Фирдания? – спросил я.

– На меховой, – ответила она.

– Скорнячкой?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Я всё знаю.

Фирдания вопросительно посмотрела на подругу.

Всё шло отлично. Я покашлял. Для солидности вынул пачку сигарет «Салям» и закурил.

– А на какой фабрике?

– Ты же всё знаешь…

Я хотел сказать, что моя матушка работает на 10-й фабрике. Но тут появился Самат, мой дядя, точнее, троюродный брат. Он только что проводил девушку Альфинур, которая тоже работала скорнячкой. Тут вся округа работала на меховой. В деревне – как? Устроился один на предприятие, подтянул туда всех земляков.

Самат отслужил в армии, работал трактористом уже второй год. Сам плечист, на голове ёжик, лицо красно – ошпарено до блеска тройным одеколоном.

Мы спали с ним в клети. На ночь он выпивал банку молока, ложась, ловко дёргал прессом – с бульканьем полоскал желудок, а потом засыпал. Утром в четыре часа он уже был в поле.

– Айда домой, – сказал он мне.

Девушки пошли в другую сторону.

– Погоди! – зашептал я, – пошли за ними! Я познакомлюсь.

– Чего? – от удивления Самат сдвинул брови и вгляделся в меня.

– Ну, надо мне! – умолял я, ломая его толстый палец…

Он преобразился и развернулся на сто восемьдесят градусов.

– Вообще-то мой друг такой человек, – воскликнул он, плетясь за девицами, – от которого ущерба не будет.

– А мы сами можем ущерб нанести, – ответили те со смешком.

Они завернули в крайнюю улицу с редкими домишками. В темноте я часто спотыкался.

– Вот так, это тебе не городской асфальт, – смеялись девушки, не оборачиваясь и угадывая, что спотыкаюсь именно я.

На самом деле было очень темно, и я только в последний момент заметил, как скрылась в ближайших воротах подруга Фирдании. Тут и Самат куда-то пропал…

Фирдания шагала молча. Чуть сбавила шаг.

– Какие большие в деревне звёзды! – сказал я.

В отсутствии подруги Фирдания не смеялась, а только слушала.

Она остановилась около сваленных брёвен. Я разглядел калитку, старенький домик с палисадом, вероятно, она тут жила.

– Посидим, – сказал я.

Она прошла к брёвнам. Мы сели.

Говорить на татарском мне было сложно. Татарский я обновлял лишь в деревне. В Казани, в школе и на улице была только русская речь. С другой стороны, плохое знание языка избавляло от возможности молоть чепуху и приписывало мне солидность.

В палисаде дружно пели сверчки. Слабо доносился шум прибоя. Перед нами что-то блестело, длинное и непонятное. Я не сразу догадался, что это лента камского залива, которая идёт от моста, сгибаясь, как сабля, далеко-далеко за деревню, прямо под картофельное поле Самата, огороженного по берегу пряслом. Недавно Самат отводил это прясло в сторону, заезжал в огород на тракторе и вспахивал.

– Ты кем работаешь? – спросила Фирдания.

– Шо́фер, – ответил я.

– М-м-м, – протянула она с уважением.

Я щекой коснулся её волос, она промолчала. Тогда я обнял её, склонился. Рот у неё был маленький, мягкий…

Домой добирался задами. Нещадно спотыкался на кочках, на взрытых сухих колеях, влез в крапивный овраг, в коровью лепёшку. Темнота была, хоть глаз коли!

Тяжёлые ворота подались легко. В подворье заливались сверчки. Проходя, угадал силуэт коровы, неподвижно стоящей под навесом; где-то в соломе шевелились овцы, гуси. Нагнувшись, нащупал ступень клети, вошёл в маленькую, как для лилипутов, дверь.

Самат, спавший на полу, проснулся.

– Ну что, бродяга?

– Губы от поцелуев онемели! – похвалился я, скрыв, что целовался впервые.

– Ух ты! – удивился брат успеху сопляка.

– Честно!

– Жу-ан, – протянул он с уважением и глубоко зевнул.

– Чего?

Но тот уже спал.

На другой день вечером я опять направился в клуб, дошёл до шоссе, повернул на площадь.

– Илле биш! Илле биш! – Звучали звонкие голоса.

Я повернулся и увидел на пригорке девушек, их было четыре, среди них – Фирдания.

– Илле биш, пригласишь меня танцевать? – крикнула одна из них, и все захохотали.

Чёрт возьми! Я не сразу понял. Илле биш на татарском – пятьдесят пять, это год моего рождения! Видать, Фирдания навела справки, и ей несложно было посчитать, что мне четырнадцать лет!

Густо покраснев, я повернул к магазину, с видом независимым, угрюмым, будто и шёл в магазин.

А девушки наперебой кричали:

– Шо́фер, покатай нас на машине!

– Не получится, ему мама игрушечную машинку ещё не купила!

Звонче всех смеялась Фирдания.

27 мая, 2014

Ни в селе, ни в городе

Утро. Вишнёвый двор. На стылой тропе – пятерня солнца. В щелях забора сине горит кора горбылей. Тягучая перекличка по дальним курятням. И вдруг за стеной заорал соседский кочет, как зарезанный, и умолк с хрипом.

Шаги по ступенькам, стук в дверь…

Малина, заспанная, в сорочке, вышла на крыльцо, посмотрела вверх и кинулась в сторону, но было поздно! Лёнька Чихалкин изловил её в углу, как заполошную курицу, и начал целовать в голову, в уши, в бантики губ, громко кряхтя и причмокивая. Она запрокинулась, но он чувствовал, как она крепко стоит на ногах, ощущая руками, коленом мощь её бёдер, и стонал ещё громче… А потом бросил её на лавку.

– Всё! Развод! – И прочь пошёл, выбрасывая вперёд полуботинки, как две большие запятые. – Крыжовник!..

У калитки он вдруг осадил, повернул голову: губа бесшабашно отвисла.

– Седни на работу не пойду!

– Ты что, Лёнь, ведь только жить начал!.. – делала испуганное лицо Малина.

– Чихал!..кин я. Пока Луиса Корвалана не освободят, на работу не выйду! – у него судачьи глаза, такие ярко-зелёные, что кажется, и усы его и волосы обретают цвет водорослей, и сам он похож на водяного.

Напоследок он кивал девушке:

– А ну, покажи, сколько меня любишь…

Потупившись, она отмеряла на мизинце с ноготок… и вдруг сдавленно кричала в его объятьях, показывая в воздухе широченный охват:

– Вот сто-лька!..

Не так давно