Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

А вот у нас не так. У нас бумаг не марают и шелка не прут. Потому как у нас – цифири. Чёткие, как медные буквы закона. Как в амбарной книжке. Теперь она расходной называется. У нас склады. Ну да ладно…

Итак, однажды нам случился сыр, где в мышеловку попал… разум.

По случаю злоумышления. Ведь как ни крути, в этом слове тоже есть корешок – умЪ. Словом, в деле этом оба слова зело фигурируют. И оба впереди чувства.

Он был мне хозяин, пожилой бизнесмен Иван Алексеич. Его детство прошло очень давно, – ещё в начале войны, ну прямо как в бородинской дымке…

Имел Иван Алексеич своё дело. Магазины у него были стройматериалов.

Торговал всем: гвоздями и скобами, жалюзи и шёлковыми занавесками, печами «Синель» и кирпичами печными.

В тот в тот год цемент стал жутко возрастать в цене. Олигарх душил конкурентов, и делал по всей стране монополию. Трудно стало с цементом.

И вдруг появляется весточка. В Ростове, мол, цемент есть, причём дешёвый, а кто много возьмёт, тому скидка.

Ивана Алексеича на жадность не возьмёшь, калач тёртый. Послал в Ростов менеджера, тот звонит оттуда: продавцов душат, склады заставляют опорожнять. А цемент хороший.

Иван Алексеич не дурак, опять же сам в Ростов поехал. Убедился: да, цемент, в мешках, один даже порвал, проверил.

Всё по уму, по разуму.

Отгрузили ему фуру, отправил в пенаты. Подумал, позвонил другу. Друг взаймы ещё безналичкой перечислил. Загрузили вторую фуру.

Приехал домой, развёз по магазинам, стал торговать. Налетели покупатели, брали помногу.

Проходит день, второй.

Однажды утром звонят: «Иван Алексеич, наших продавцов тут крутые ребята это… цементом кормят!»

– Как это кормят?

– Руки заломят, и туда, где орёт – запихивают.

Приезжает Иван Алексеич на гелендвагене. Хлопает дверкой, как створкой сортира: в чём дело?!.

– Иван Алексеич, – кричат разбитые морды: – Мука!

Как, мол, мука?!

Оказывается, на югах был неслыханный урожай зерновых. Мука в складах портиться начала. Хранить негде, вот армяне и скупили. Смешали с какой-то дрянью. Вот Иван Алексеич: на мешках номера – и все, как один, одной цифрой! Тогда как должны, ежели заводской конвейерный штамп, соблюдать очерёдность.

Ну ведь не дурак же Иван Алексеич! И мешок разрывал, и на ладонь этот цемент сыпал: потрясёшь жменю, а он самоуплотняется меж пальцев, приятен и тяжёл, как вода. Он ещё понюхал тогда, хотя нюх-то прокурен, но почуял: сухотой отдаёт, так и есть цемент, ноздрю сушит.

А тут мука!

Иван Алексеич всё не верит, пробует на язык. Она!

И, ерёма глядь, нет на них бога! Ну хоть бы что другое подсунули. А то ведь святое дело – муку!

И вспомнил Иван Алексеич детство, чуть не плакал. И не так денег жаль, как себя – того мальчика, что ходил со вспухшим животом и у немцев крохи выпрашивал… Эх, отправил бы эшелоном в то самое детство эти мешки – принимайте, люди, пеките лепёшки, ешьте и кормите рахитов! Изверги, так хлеб оскорбить!

И ведь да ещё и муку испоганили. С чем-то смешали, теперь выбрасывай и саму муку.

Не стал более причитать Иван Алексеич, а стал будто чужой.

Лицо серо и каменно. Только глянул в облака, выдвинул челюсть, и, будто ею нас раздвинув, пошёл прочь.

3 февраля, 2011

Илле биш

Когда над Камским водохранилищем опускается ночь, оно кажется морем. Смолкают дневные звуки, в полях урчанье тракторов, и шум прибоя, катящего в темноте белые гривы к отмели, слышен далеко, даже на той стороне деревни, где я сплю в клети среди мешков с зерном.

На обрыве, если нет в клубе кино, собирается молодёжь.

С чёрной выпуклой зыби веет прохладой, вдали горит, дрожит, как гаснущая вольфрамовая нить, линия огней. Это в тридцати верстах от берега кильватерной колонной идут сквозь мглу теплоходы, и, видя отсюда, какие они крошечные, беспомощные, невольно проникаешься нестерпимой жалостью к ним…

А на берегу веселье. Играет аккордеон, какая-то девушка, одетая в национальный костюм, в красном жакете поверх сарафана, в красном калфаке на голове исполняет плясовую. Подцепив подол пальцами обеих рук, перебирает на месте сапожками, затем стелется по траве к обрыву, делает круг и приближается к зрителям. Отплясав перед избранным пригласительную, хватает его за руку и тянет из круга. Тот ломается, но потом, словно шапкой оземь, лихо пускаются в пляс.

Раскрасневшаяся плясунья неутомима, – танцуя, высматривает очередную жертву, видит меня, приближается, протягивает руку. Я проникаюсь ужасом и вдруг узнаю в танцующей свою старшую кузину, Бикджамал.

Я уже не маленький, когда мог без стеснения плясать до упаду. Теперь я прыщавый подросток, в возрасте половой ломки…

Я умоляю! В темноте вижу её глаза, шальные, умытые ветром, она вскинула, изогнула над головой руку с платочком и, так застыв, запрокинув лицо, перебирает-перебирает своими читек-сапожками, выражение глаз её не меняется, движения те же… и я не сразу замечаю, что она отплывает…

Я пощажён!

И скорее шагаю к шоссе. Провалился в травяную яму, растянулся. Подальше, подальше!..

Встретить бы кого из мальчишек. Но нет никого…

Впереди движется пара. Высокий парень и ладная, немного полная девушка. Говорят по-русски, приехали в деревню погостить и, наверно, сегодня познакомились. В парне узнаю старшего брата моего приятеля Фердинанда. С Фердинандом я учусь в одной школе в Казани, а недавно узнал, что он мой дальний родственник. Значит, и этот взрослый парень – родня.

– Я говорю ему: уезжай, – рассказывает девушка, – а он голову опустил, молчит. Пришли ребята из нашей многоквартирки, избили его, он уехал. Потом он встречал меня после работы, ждал у входа, я смотрю в окно, стоит. Уходила чёрным ходом.

Пара шагает медленно, девушка говорит доверительно, будто исповедуется, видно, что благоволит к парню.

– Потом он осенью к нам во двор приехал, – продолжает она, – его опять избили. Думала, отвадили. А он зимой опять… Мы на улице были. Он увидел меня, подошёл:

– Мне нужно поговорить…

А я как раз еду тихонько под горку, а он идёт за мной.

– Нам не о чем говорить, – отвечаю.

В тот день ребята так ему надавали!.. больше не приезжал.

Она обернулась, глянула на меня, лицо пухленькое, красивое, тёмные волосы, с пробором посередине, прилизаны, – и мне показалась, что её зовут Лиза, потому что она и губы прилизывала – медленно провела по ним языком, глядя уже не на меня, а куда-то в сторону…

«Хвастает, – подумал