Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Лёнька хранил свою душу, как диковинный экземпляр, в сивушном настое. Малина отпаивала неуклюжего бобылька, ходившего до рвотного тазика на четвереньках. Забота сестры светилась в раскосых, как рассеянная нежность, глазах крутобёдрой соседки. Лёнька поправлялся, свежел лицом, сухощавый, весёлый, неистощимый на выдумки Лёнька.

Иногда девушка у него ночевала.

– Ах, соколику на работу!.. Ах, третий день без прогулов!.. – Вскакивала спозаранку, двигая бёдрами, бежала к плите.

– Медленно… – ворчал он с постели с желчью кормильца.

– Ах, быстрее надо, ах, быстрей!.. – Вставала у плиты и хлопала себя по бедру, глядя в чайник. – Ах, кипи, вода! Ах, самой, что ли, на плиту сесть!..

Лёнькин дом стоял на другой стороне оврага. Местечко было: ни село, ни город. Новые дома строились на окраинах, а тут, в оврагах, шумела по весне талая вода, шатались по улице козы и куры, топились в огородах пахучие баньки.

Лёнька жил один. И в доме у него, по словам Игнатьевны, ничего симпатичного не было, кроме одной фотокарточки её дочери.

Лёнька вырезал по дереву. Приносил с работы, из деревообрабатывающего цеха, корявые наросты, срубленные с берёзовых стволов, липовые баклуши. Ковырял липку, как хрупкий картофель, и появлялись на свет черти с балалайками, бессовестные девки, пьяная Игнатьевна с гармонью.

Праздник отмечали только вдвоём. Малина приносила из дому курицу и маринованные грибы, которые сама собирала.

Она вздыхала, что опять – одни, и принималась готовить острый ужин. Лёнька, уже поддавший, умывал лицо, надевал рубаху с белым воротничком и, гладко причёсанный, как на утренник, важный, краснел и сопел от вида своей дамы: высокие каблуки и причёска «с претензией» делали соседку неузнаваемой. Не верилось, что она принадлежит ему вся: тугая и тихая, от гнутых бровей до пальчиков-опят на сдобных ножках.

Раньше Лёнька пил оттого, что боялся потерять её, пил от счастья и от горя предстоящей утраты, а потом вдруг бросил. Так неожиданно змеюгу зелёную придушил, что даже соседи опешили: не о ком стало охать и сплетничать.

А раньше стыдили, отговаривали девку. Ей же шепелявили вслед:

– Живая организма-то… Вот и тянется к алкашу.

Не со зла и Игнатьевну тиранили. Приходила старая из магазина, охала, не в силах совладать с дочерней страстью (вся в молчаливого упрямца отца), и хлеще нотаций стегали эти стоны по сердцу дочери. Бледная, являлась к Лёньке и, щёлкнув засовом, садилась у входа на табурет, молчала час, другой – и выть хотелось от вида одеревеневшего в несчастье лица.

Лёнька чуял: старухи… Возвращаясь из пивной, выруливал из переулка на длинных ломающихся ногах, вскидывал к небу кулачище:

– Куры облезлые!.. Старика бы на вас одного, завалящего!..

Бабки – у кого чайник, у кого суп – исчезали по дворам с девчоночьей прытью. Лёнька становился на место, где их след простывал, с горечью хватался за шевелюру:

– Хоть бы одного… Про войну, про конфетки-бараночки…

Этим же старухам Лёнька помогал по хозяйству за винцо да мутную бражку. А пить бросил – утёк дешёвый работник из корявых старушечьих рук медочком бесценным.

Год назад хоронил он последнего старика на улице. Нёс гробину, утираясь концом погребального полотенца.

Не так давно два друга встречались в саду над оврагом, оба в отвислых от бутылок штанах – забулдыга Лёнька и забулдыга дед Ефим. Рубиновым жаром горели брошенные в траву бутылки, булькала в душу тёплая радость.

Отходили после вина крепким чаем. По старости дед тяжко переносил похмелье. Но был смешлив. Превозмогая зуд, испуганно хватался рукой за темя, кабы жилки от натуги не лопнули.

Лёнька говорил о своей любви.

Откровенность претила хитрому деду. Устоявшись у костра, тянул чайный парок волосатыми ноздрями, как щуплый джин, лучил глаза, чуя в животе щекотку.

– Чё смеёшься?.. Она на самом деле похожа на гречанку! – говорил Лёнька.

– И тити у неё, как орехи, того… – дед сжимал сухонький кулак.

– Че-го?..

Дед извинялся, ссылаясь на старческую глухоту, а после пакостливо добавлял:

– А я будто слышу: тити у неё того – как орехи греческие…

И всё же лопнула жилка в голове деда. В похмельном раскаянье, когда заусенчато точила старуха. Горько плакал тогда Лёнька, как по родному.

А как-то заварил в саду чай, только пригубил душистую прелесть…

– Лёня, глоточек «индюшечки»!.. хапнуть… – простонал дед и сдвинулся, как портрет, в красном обрамлении гроба, – исчез за яблоней, лишь повернул Лёнька голову.

Бывало, на флоте, на крейсерском рейде, прикрыв глаза бескозыркой, мечтал бритый Лёнька иметь на родине сладкую вдовушку, тёплое крыло. Явится такая на порог с лютого крещенца, оббивая с валенок снежок, скинет шубу, глянет потемневшим взором… И потом, истомлённый ласками, высвободит он руку из-под копны уснувшей блудницы, отворит над кроватью занавесь – и брызнет лунный свет на голое тело мёдом греховным, а в изголовье стыдливо захихикают миллионы звёздочек, и – благодать в сумеречной избе с запахом щей из печи.

И вот – Малина, не вдова, не брошенка…

Но порой наседала такая тоска – по вину ли, по дурной воле… – садилась на спину чугунным чертёнком и гнула к земле, хоть живым зарывайся.

Лёнька чего-то ждал.

Наступила весна.

Лёнька обнимал её в сиреневом дурмане, целовал белую в ночи, гладкую от майского ветра грудь:

– Ласточка, боже мой, ласточка!..

А потом подходил август, и вяли кусты помидоров, в стоялой воде бочек дёргались головастики. Паутина, цепляясь за ветки, уводила в кустарник, где под низкой кроной желтела листва: гляди – осень…

Лёнька ждал…

Раньше его на работе всерьёз не принимали. А тут подошёл седой начальник, покашливая, помялся в новых плетёнках:

– Ты бы, Чи… Леонид, с отпуском повременил… – сказал под шум пилорамы, рассекающей бревно. – Ребята сломают у меня пилу.

Прежде Лёнька отшибал старика одним запахом перегара. А тут просили…

После обеда выгружали вагон с мокрым лесом. Застропили пачку брёвен, кран подал в сторону распилочного цеха. Лёнька стоял у вагонетки с новыми оконными рамами. Вязка мокрых лесин плыла в воздухе, и вдруг лопнула стропа. Брёвна, вывернувшись, полетели на трубы и по ним – в сторону цеха. Там, за дощатой стеной, – бригада!.. Скользя кедами по кремню земли, Лёнька навалился на стопу пахучих рам, вагончик тронулся, побежал… Первая лесина ударила в середину – затрещали, падая, рамы. Брёвна, наскакивая друг на друга, брызгая пеной, склизко ложились рядом…

Лёнька побежал к цеху, рванул на себя дверь…

Бригада, оглушённая грохотом пилорамы: Мельник с облупившимся носом отдирал от бревна щепу; Петро и Славка дымили под табличкой «Не курить», как раз у той самой дощатой стенки. Оба, спрятав чинарики, глянули на открывшийся с улицы свет, как ни