Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

дровяником над оврагом. Два островка соединялись между собой узким перешейком, сдавленным сенцами Василия и забором Раисы. Занозистой расщелиной, в которую тот бочком протискивался с охапкой дров по зиме. Это самое место и хотел расширить Василий за счёт картофельных просторов соседки, которую бог и без того наградил пятьюдесятью метрами шикарной квартиры. Но скромный аппетит Василия был невежливо ущемлён.

– Чи-о?.. – хулигански подбоченилась Раиса, худоногая и с брюшком под стёршимся до прозрачности ситцем. – Мечтал, что ли?.. Снилось?.. Во!

У Раисы получалась выразительнейшая дуля.

Начались склоки. Раиса часто наведывалась на свой участок – дораспродать остатки сломанного жилья и прочий хозяйский хлам. Васька, по несколько дней отдыхавший дома после командировок, находился тут же. Чинил что-нибудь или стругал на верстаке под окном, мелькая в щелях забора рыжим чубом и крупными веснушками на голых плечах. Неожиданно со стороны корюхинского огорода перелетал через забор старый рукомойник и, звякнув соском, падал у ног Василия.

– Ржавая харя!.. – тотчас сопутствовал окрик соседки. – Ты мне свою грязь не бросай! Своего хлама – выше …!..

Какие только оскорбления не слышал тогда краснорожий и щуплый, похожий на перечный стручок Василий, от хлёсткой, с ранних лет безотцовой бабёнки, пытавшейся всячески унизить достоинство мужичка, из существа которого и без того, как в анатомическом музее, торчало там и сям множество ахиллесовых пяток. И что только не получала в ответ от битого шоферюги она, вольная баба, прожившая до сорока лет без мужа, с одной старухой-матерью, которая замаливала за печью амурные грехи дочери и выпросила, наконец, для себя чернявую подвижную внучку со странной ностальгией по Гаграм. Вся эта нечистая ругань останется на совести злополучного забора, обвиснет хламом на его горбылях, смоется дождём и снегом.

Жена Василия в перебранках не участвовала. Молча стояла на крыльце, сложив руки на высокой груди, губы – суровой нитью. Поглядывала то на похабные жесты супруга, то на голый зад соседки, внезапно появлявшийся в щели забора. При иных словах, опуская глаза, гасила гнев в пушистых ресницах.

Не добившись ничего от Раисы, Чапурин пошёл в исполком. Но предупреждённый Корюхиной депутат не хотел его слушать. Оказалось, что Раиса – дочь погибшего фронтовика, ухаживала за его вдовой, своей матерью, и имела на участок льготы, за которые держалась зубами.

– Да мне всего метра два! – кричал Василий в приёмной. – Я в уборную по забору лазию!.. Я ж тебя выбирал!..

– А ты не ори, выбиральщик! Без твоей глупой башки меня сюда поставили!..

Такого ответа Чапурин не ожидал. В другой раз, когда не считал бы себя настолько правым, может быть, и не обратил на это внимания. Но тут, когда прижали, обокрали, откровенно сказать в глаза такое!..

Василий шёл по аллее исполкомовского сада. На душе было скверно и тревожно. Повсюду на земле лежал багровый отсвет, густел в зелени сада, болезненно отражался в лицах прохожих. Грязные облака, смазанные по низу сукровицей, неслись клочками вселенской бури.

Чапурин сам был нечист на руку. Шоферюга, он вёз домой всё, что лежало на дороге и около. Делал левые рейсы в пользу населения за червонцы и четвертаки. Он не принадлежал к числу тех людей, которые изучали законы лишь для собственной необходимости, воруя, знали и отстаивали свои права до кровавых ногтей. Но чувство справедливости у него было особенно острым, до щепетильности. И вот такая наглость депутата! Дармоеды!.. Им даже лень врать людям, что они – ставленники народа!

Василий всегда искал удовлетворения чувству собственной правоты. Даже тогда, когда патруль ГАИ останавливал его в пути, чтобы проверить на алкоголь (у него всегда была подозрительно красная физия), и, убедившись в его трезвости, разочарованно возвращался на свой пятачок, Василий глядел ему вслед из кабины глазами ехидного червя, вылезшего из нутра: на-ка, выкуси!..

Итак, Раиса стояла за свой участок грудью и не уступала ни пяди. Василий особенно остро почувствовал тесноту и обиду, когда привёз торф для своих яблонь. Таскал тяжёлые ведра на зады. Продираясь между неструганными досками, занозил локти и плечи. Настя тогда готовила обед на кухне, зная о его муках. Через некоторое время она вышла на крыльцо, дождалась мужа, качавшегося под коромыслом от тяжести вёдер, бросила:

– Чего трёшься, как чесоточный?!.. Возьми гвоздодёр да лузгай!

Василий даже вздрогнул, ощутив, сколько ненависти таилось в прикрытых глазах супруги. Он молча прошёл мимо неё, вывалил торф под яблоню и скрылся в сарае. Вышел оттуда с гвоздодёром, остановился у конца забора, где торчал рваной толью туалет Корюхиных, подумал, прошёл ближе к сенцам. И просунув конец гвоздодёра в щель, натужно крякнул – сухая доска с треском отскочила на землю. Так он вылущил ползабора. Запыхавшись, с каплями пота на красной груди, сел на порог, закурил. Глянул на содеянное – и в душе засвербило… Он принёс лопату и начал рыть ямы подальше от прохода. Установил столбы, поперечины, набил на них шпунтованные доски. Не пожалел: лишь бы смазать предстоящий скандал. Новый забор, выступая полумесяцем внутрь огорода, открывал широкий, метра в три, проход. Стоял крепко, с какой-то нагловатой пузатостью, лицевой стороной к соседке: поперечины и неотёсанные столбы остались на стороне Василия. Плевать… Завтра придёт Раиса… Настя?.. Василий с ненавистью глянул на дверь: нарочно затеет стирку, скрывшись на кухне, будто не её дело.

На другой день Чапурина отправили в срочную командировку. Вернувшись через неделю, он обнаружил забор передвинутым на старое место. Он был сколочен кое-как, концы незагнутых гвоздей торчали из поперечин, как жала.

Василий прошёл в избу. Настя строчила у окна на швейной машинке… И заработала ещё быстрей, молча и сосредоточенно, с норовистой раскачкой толстой спины, разрезанной под халатом тугим лифчиком.

– Шо!.. – выдохнул Василий на украинский манер, хрипло захлебнувшись, и вышел вон. В сенях из холодильника вынул бутылку вина и, откупорив её зубами, опрокинул горлышком в рот – острый кадык, уродливо выдвинувшись, с бульканьем заходил по горлу, как зоб ящера. Краем глаза он заметил в открытом холодильнике пачку дрожжей. Василий схватил холодную пачку и, бросив бутылку, поспешил на зады.

Овраг, а скорее помойка, тянувшаяся на задах, была на всю улицу общая. Обойдя туалет Раисы по куче мусора, он вошёл в его распахнутую дверь. Потоптался, закрылся на крючок, распечатал дрожжи и бросил в дыру. Прислонённой в углу палкой утопил их глубже. Выйдя на волю, поднял голову: солнце обещало жару…

Сдав груз на базе, Василий рикошетом полетел в новую командировку по причине нехватки людей в летнее время отпусков.

К вечеру из туалета Раисы пошёл девятый вал. Пенистая вонючая масса