Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Первый апрель – никому не верь! – шутили люди. Вороньё осуждающе каркало на чудной народ. И взрывы смеха над очередным простаком, попавшимся на удочку в этот день, спугивали хрычастое племя с мокрых заборов.

В тот вечер в доме Ивановых Катя и бывшая портниха Лариса кроили платье для хозяйки. Под матерчатой люстрой отмеряли, хрустко резали на столе ножницами, тихо переговаривались.

В сенцах на керогазе поспевал чайник.

Нетка сидела с уроками в своём уголке и всё смотрела в окно, где столбовой фонарь высветил на чёрном стекле серебристые капли, будто после дождя. То грустила, то улыбалась…

Квёлая и вихлястая, с моргливыми ресницами, «модница Яиса», как звали соседку во дворе, щебетала Кате под руку о моднейших разрезах: те-те-те!..

Нетка улыбнулась вдруг, глянув на неё, губы девочки лукаво растянулись… Она отложила ручку и тихо выскользнула в сени, мелькнув в дверях штопаной пяткой.

Через секунду дверь распахнулась, и девочка закричала с порога, стараясь не глядеть на мать:

– Тётя Лариса, керогаз спых! Сени горят!

Бросив платье, Катя кинулась в сени. А когда вернулась, столкнувшись в дверях с соседкой, рванувшей было на помощь, дочь хлопала в ладоши и приговаривала:

– Первый апрель – никому не верь!

Как на массовке во Дворце пионеров. Только уголки губ её при виде лица матери как-то скорбно сбежали вниз…

А полная рука родительницы влепила увесистый подзатыльник:

– Мерзавка!..

Слёзы, выбитые затрещиной, враз облили скорченное обидой лицо.

– Нет, нет, нет! – с провизгом затопала девочка по полу. – Больно!.. За что? Я и так полусиротка, а ты меня бить! Отца-пьяницу из дома выжила, а теперь за дочь принялась! Как что – сразу лу-пит!.. А седни первое апреля – все обманывают. Не любишь ты меня совсем! Вот умру, тогда будете знать! И любить, и ласкать захочете, а локоть-то – вон он где!.. Вот увидите: затоплю печь, оставлю синие огоньки, закрою заслонку и умру-у!..

Соседка хлопала на девочку намалёванными глазами, и вдруг, засуетившись, исчезла.

А Катя с трудом уложила дочь в постель. И лишь через час, болезненно всхлипывая, словно простуженная, девочка уснула, так и не высказав прощения раскаянно успокаивающей матери.

Утром, чуть вешний свет, Катя ушла на работу. Нетка училась во вторую смену, осталась дома одна.

«Ну что за девка, что за девка! Просто беда ходячая… – сокрушалась Катя на работе, раскраивая меха под мягкий шум пластмассового вентилятора. – Тяжело придётся ей с таким-то характером, как повзрослеет. Ладно, сама не урод… Хара-ктер!.. Что втемяшит в голову, то и отчебучит».

Вспомнилось, как ревела вчера надсадно. Как вдова беспросветная выла, голову запрокинув, глаза смежив. В кино, что ли, высмотрела? А про смерть-то что удумала!

И вдруг ясно представилось Кате: топит Нетка, дотапливает печь, повернула плачущее лицо от распахнутой настежь подтопки, где ядовито синеют, зазывно пляшут, как бесенята, угарные огоньки, и крикнула – хрипло, обиженно, с горьким злорадством:

– Вот умру – тогда будете знать!..

– Ой!.. – вдруг вскочила Катя. Что-то жарко, наискось полоснуло у неё в груди, и так муторно, тошненько стало, будто кубики какие в кошмарном сне не совпадают.

– Ой, бабыньки, Нетка!.. – бросила лоскут, нож скорняжий и пошла, побрела меж рабочих столов, как пьяная в пивной.

На улице не разбирала дороги. Летела растрёпанная, со съехавшим на плечи платком, наскакивала на прохожих.

Трамвай не ждала: на трамвае быстрее, но не терпелось – всё бежала и бежала…

А перед глазами дочь: сидит у печи, обернула слюдянистое от слёз лицо в жутком отсвете углей, бросила:

– Вот умру…

«Ой, бабыньки!..» И, запрокинув голову, рвалась вперёд, вот-вот подкосится. Больно кололо в боку…

Наконец, вот он, дом с прогнувшейся крышей. Торчит в кружке снега почернелая труба.

«Не дай бог, дверь в сенях заперта», – думала, влетая в ворота, – не додумала, с ходу ударилась в тугую дверь: заперта! Больно вколачивала кулаки в осиновую поперечину…

Во дворе с вечера влажно припорошило. Видны следы: взрослые, детские… В тапочках в дровяник косолапила. За дровами!..

Кровь, ударив в голову, отхлынула, и закололи в висках острые кинжальчики. Туго уперев кулак под ребро, в нестерпимую резь, будто круто подбоченясь, Катя прислонилась к косяку, вскинула голову: плыли в небе грязновато-серые тучки, где-то взрыдывал на цепи пёс…

Единственное в доме окно без решётки выходило из кухни в соседний сад, но там снегу присыпало по самую форточку.

Ключ!.. Старый ключ от сеней лежит в сарае, в ящике из-под инструментов. В распахнутом пальто волочилась туда, как подстреленная ворона. И вот он – поржавевший стержень с откидным носиком!

С ходу навалилась на дверь. Скрежетно царапала ключом в скважине, наконец зацепила, сильно, до боли в запястье, крутанула. Щёлкнув, вылетел стальной засов, дверь отпустила.

Кухня ощутимо обдала теплом. Зловеще торчала в трубе задвинутая заслонка.

Девочка, распластавшись навзничь, лежала на диване.

Показалось, что пахнет угаром!..

– Аня-а-а!.. – проклято затосковала Катя, бросившись к дочери.

Девочка испуганно вскинула голову и, увидев мать, зарыдала в голос, протянула руки. И Катя, обнимая дочь, ощупывая и целуя пахучую голову, лицо, чувствовала, как та сиротливо жалась к ней, гибкая и тонкая, послушно-молчаливая. И показалось вдруг Кате, что вот эта хрупкая девочка, болезненная косточка на её руках, понимает ведь, зачем она, Катя, прибежала в этот неурочный час с работы – и от этого становилось страшно…

Но между тем, ничего не случилось. Туманными глазами Катя видела перед собой проём окна, а на руках родимым пятнышком, единственным утешением в жизни светилось милое личико.

Женщина снова чувствовала себя счастливой матерью, как бывало, когда дочь-малютка, откричавшись миру вдоволь о себе, вдруг хватала горячим ртом с острыми дёсенками её грудь и, жадно причмокивая, тонюсенько сосала в себя молоко, возбуждая блаженное чувство вечного материнства.

«Нет, нет, Нетка, не думала ты об этом вовсе», – успокаивала себя Катя, а вслух повторяла хриплой скороговоркой, целуя дочь в тёплое солоноватое лицо:

– Как же ты, доченька, крепко-то спишь! А я вот соскучилась по тебе, так соскучилась, и прибежала вот, прибежала…

1981

Забор

Раиса Корюхина получила квартиру в новом доме. Притом оставила за собой приусадебный участок на старом месте. Этим был крепко обижен Чапурин Васька, шофёр морбазы, который жался в узком дворе и намеревался с переездом соседки отрезать от её соток хоть метра три в ширину для себя.

Двор его представлял такой вид: пятачок у ворот, где едва можно было развернуться с вёдрами на коромысле, и зады с парой яблонь и