Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

затопила округу. Шипя и пузырясь, пробиралась через щели даже во двор к Василию; огромным динозавром испускала дух в овраге. Прибыл участковый милиционер. На виду у народа молча и глубокомысленно водил подбородком. Осторожно ступая начищенными сапогами, заглядывал в овраг, что-то записывал на планшетке. К счастью Василия, никто из соседей не видел, что он побывал дома. Настя была вне подозрения как не участвовавшая в скандалах. Участковый обещал разобраться, на том дело и замяли.

Однажды в командировке Василию попалась в руки газета «Перестройка, гласность, ускорение», где говорилось о новых правилах выборов. Прочитав статью в кабине, Василий сразу обмяк, бросил руки на баранку. В треснувшем зеркальце, установленном на панели, косо ходил его желтозубый оскал. «Теперь ты у меня поорёшь, теперь я тебя выберу!..» – шептал он, откинувшись на сиденье. Особенно ему понравилась фраза «добиться кворума» – хорошая фраза, наверное, о правах человека. Он вылез из кабины, обойдя машину, прошёл к воротам оптовой базы. Два грузчика в жёлтых жилетах курили на лавочке под стендом.

– Гляди, мужики… – сказал Василий, протягивая газету. – Про выборы пишут, хотят как в Америке…

– А? – поморщился один, широкоплечий, с красной тугой шеей, глянув на него, как на ребёнка. – Ты бы лучше сказал, что водяра дешевле стала!

– А чо, всё так же и остаётся… – заверил другой, весёлый и долговязый, с круглыми щёчками под карими глазами, похожий на казаха. – Дело прошлое: никогда на выборы не ходил. Студентки сами с красным ящиком приходили.

В полдень Василий гнал машину в свой город. Ярко светило июньское солнце. Фургон мчался среди жемчужных колосьев ранней пшеницы. Вылетая из посадок, рвал тёплый воздух. Частые зубчики шин звучно покусывали нагретый асфальт. В оврагах, в дымной листве, густели оранжевые солнечные топи, будто кипела расплавленная руда.

Василий въезжал на улицу, неширокую, извилистую, с палисадами и поленницами дров. Издали заметил у своих ворот железные бочки. Четыре штуки. Пустые, предназначенные для поливки огорода. Ясно, привезла Корюхина. Сложила так, чтобы он не смог с ходу развернуться и поставить машину у ворот, как обычно делал после долгих рейсов.

Василий сбавил газ. Машина мягко покачивалась на взгорках высоким серебристым коробом, сеяла с колёс густую пыль. Отпуская педаль, Василий почувствовал, как закололи, покрываясь испариной, пальцы ног, обутых в плетёнки. Под клёном на лавочке сидели старухи. И Василий медленным кивком поздоровался с ними, не поворачивая головы. Он развернул машину, поставил её задом к воротам Корюхиной, высунулся из кабины.

Вышла из ворот Настя с хозяйственной сумкой в руке, глянула на мужа исподлобья. Старушки тоже повернули головы в его сторону, притихнув и насторожившись. От колонки быстро ступала под тяжестью вёдер крашеная молодуха, распинывая коленями полы длинного халата. Шёл прохожий в шляпе. Народу было достаточно.

– Гляди: гласность!.. – крикнул Василий и, опустив на рычаг жилистую руку, коротко напряг мышцы – шестерёнка в коробке передач нервно скрежетнула, встала на задний ход. Василий давил на газ и чувствовал, как ступня становилась мокрой. Машина толчками подалась назад: затрещали доски, сухо лопались у основания утрамбованные столбы. Забор рухнул на землю. Машина дёргалась, наезжая на этот барьер, и шины, поворачиваясь вхолостую, выбрасывали из-под себя измочаленный дёрн и срываемую зубьями щепу. Наконец ЗИЛ взвыл и быстро въехал на проседающий с хрустом щит, рванул внутрь огорода…

В первый раз Василий оглядывал чужую усадьбу изнутри. Широкая картофельная площадь, аккуратные грядки и выемки под огурцы, незасаженная лужайка вдоль забора. Запертый туалет жался к двору Чапуриных.

На улице у пролома стояла жена. Выстроившись в ряд, заглядывали в огород бабки; приложив к глазам ладони, щурились на блестящие стёкла кабины, жалкие и ничтожные…

– Гляди! – крикнул Василий старухам, которые тотчас подались прочь от зубастой бреши. И не спеша, чтобы не свалить машину в овраг, зацепил углом фургона, столкнул уборную на помойный скат.

Заглушив двигатель, Василий вышел из кабины, устало опустился на корточки, потом опрокинулся навзничь на мягкие горки окученного картофеля. Звонко трещали кузнечики. Брошенный кот Корюхиных, разевая красную пасть, кусал на бугре лечебную травку, дёргал мордочкой. Высоко в небе частыми пёрышками распадалось облако от реактивного самолёта. На душе у Василия стало легко и просторно. Он зажмурился, в глазах защипало от усталости и солёного пота.

1987

Родинка

«Ракета» быстро подвалила к пристани «Ключищи» и, выступив из-за неё носом большой птицы, сложила крылья – осела с притихшим урчанием. Патлатые матросы бросили сходни, и женщины-торговки в мужских пиджаках, с пустыми бидонами на коромыслах, сошли на плотный бетон дебаркадера. Тут сильно пахло рекой. Натужно скрипели брёвна креплений. Но под мостками стояла тихая вода, ограждённая пристанью, и между запертых на цепи лодок опрокинуто тонул белобрюхий лещ.

Одинокий мужчина в тёмном костюме, с дипломатом в руке последним сошёл на берег. Из-под шляпы глядели печальные глаза. Они скользнули по черте обрыва, поверх глазастых усадеб и выше – по мятому шлему церкви, блестящему на солнце султаном из креста и облака. Шурша и проваливаясь в гальчатом крошеве остроносыми ботинками, мужчина сутуло двинулся вдоль берега, выставив вперёд прямоугольник дипломата.

…А впереди шла она, в синем трико и жёлтой, осеннего цвета, панаме. Под рукой болталась корзина, внутри – прикрытый цветастым платком завтрак.

– Куда идём мы с Пятачком, большой, большой секрет! – напевала она.

«Ракета» отошла от дебаркадера и, подняв хребет, задрав оперенье, двинулась вдоль берега, – череда пущенных волн сокрушала разбитые лодки, комли, прибрежный хлам.

Он сзади глядел на обтянутые эластиком ноги и думал о сокрушающей силе слабых женщин, наивных, как дети. И вдруг стал ревновать её к прошлому…

– Ча-ча-ча!.. – Она повернула к нему ребячье лицо, и он закивал невпопад своей бородкой, как добрый дядька, хотя был младше её года на три, а может быть, и на все триста…

Они поднимались по узкой тропе вдоль реки между банями и огородами. Частые ключи, падающие в долблёные дубовые стёки из вбитых в уступы раструбов, пересекали дорогу витыми змейками и исчезали под изгородями в огородах. Улочка, идущая к заливу, поворачивала в глубь деревни. Тихая и безлюдная в этом месте, с единственным домом и лавочкой у ворот, осыпанной шелухой подсолнуха, глядела улочка окнами дома в речную даль – до самых Великих Болгар.

Вдруг в тишине раздался крик. За поворотом старик и мальчик-очкарик, судя по пёстрой одежде, – горожанин, держались обеими руками за дужки вёдер. Они стояли вполуприседи, как изготовившиеся к бою петухи. Дед, кряхтя, упирался плешью в грудь мальчугана.

– Мои вёдра, понятно! – вопил мальчик.

– Не твоё дело, – тужился старик.

И вдруг