Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Ирина не понимала его. Она знала его другим. Он был полон света, дарил ей свет. Она отпускал его на войну, как отпускали сказочных странников «за три моря». Он обещал привезти заморские подарки. Но там, «за тремя морями» он увидел ужасное, побывал внутри русской истории, и она обожгла его.

Он ворочал огромные глыбы, складывал из них гору, а гора рассыпалась, глыбы катились вниз и его погребали. В непомерных усилиях он поднимался, вновь возводил гору, а гора рассыпалась, страшный камнепад рушился на него. Невидимый великан побивал его каменьями за неведомые грехи. Она тянула руки, старалась удержать падение, заслоняла от страшных ударов и сама погибала под камнепадом.

– Я чувствовал таинственную волну русской истории, от великих потрясений к величию, от величия к великим потрясениям. Я чувствовал эту волну, но был вне её. История волновалась рядом, плодила гениев и мерзавцев, палачей и подвижников, но я был вне истории, её соглядатай. И вдруг история ворвалась в меня, пронзила меня, вломилась в мой дом. Прислала гонца с поля боя, вестника ночных пробуждений. Стихи, которые я писал, были гонцами истории, они звали меня в историю. Сквозь мой дом пролегла громадная грохочущая колея, по которой неслись ревущие эшелоны. Опера «Хождение в огонь» была ловчая сеть, куда мы уловили историю. Она билась, как уловленная молния. Она сверкала у меня в руках, не обжигая. Представление на танковом заводе было священнодействие. Я уловил историю, подчинил себе, направил в угодное мне русло. Мне казалось, я творец истории, её стрелочник, её машинист, веду ревущий состав русской истории.

Ирина страдала. Любимый не замечал её. Был погружён в непомерные, непостижимые искания, в которых ей не было места. Он обречён на эти искания до старости, до последних дней. Исчезнут его близкие, исчезнут друзья и враги, исчезнет она, а он, седой измождённый старик, продолжит возводить свою башню, а она будет рушиться, побивая его каменьями.

– «Войну не удержать на полустанке. Несётся вдаль её свирепый клёкот». Историю не удержать на полустанке. Русская история вырвалась из сети, куда я её уловил. Вырвалась и помчалась с эшелоном танков. Я гнался за историей, а она ускользала, влекла, заманивала в свою глубину, в своё лоно. Там шло непрерывное оплодотворение, ежечасное плодоношение. Я побывал в чреве русской истории. Там красный табун на заре, чёрные взрывы в беседке, шеврон на плече украинца, синяя бусинка в половице, яблоки, упавшие мне на спину. Там обугленный танк и моё запястье в наручнике. Деревянный шкаф с резной пучеглазой совой. На фонарных столбах качаются висельники в вышиванках. Тот деревянный шкаф, куда меня затолкали, его жаркая душная тьма и была глубиной русской истории.

Ирина чувствовала, что разрыдается. Рыдания её от нежности, от непонимания, от бесконечной к нему любви, от предчувствия скорой разлуки. Ей казалось, что их разлучают, и нужно налюбоваться, насладиться, запомнить этот гаснущий сумрак, глиняный кувшин с хризантемами, его говорящие губы, которые она целовала. И всё, что он сейчас говорит, – это слова напутствия, которыми он её провожает. И пусть напутствие не смолкает, и время ещё помедлит, и они побудут вместе в этом чудесном сумраке, где глиняный кувшин с хризантемами.

– Я уходил из глубин русской истории, а она меня не пускала. Снаряд расколол деревянный шкаф, и я шагал среди взрывов. Они искали меня и хотели взорвать. Я лёг в ручей и желал стать мировой водой, чтобы ускользнуть из глубины истории, но не сумел. Я шёл под звёздами, желая по ним отыскать обратный путь, но звёзды путали меня, водили по кругам, и я оставался на месте. Вражеский дрон прилетел и повис надо мной. Я ждал, что на меня упадёт граната. Но дрон улетел и оставил мне жизнь, и я понял, что глубины русской истории отпустили меня. Я схоронил младенца, накрыл его старой соломой, и этим младенцем был я. Калмык в косматой каске наставил на меня автомат, но я был благодарен ему, любил его. Он вывел меня из глубин русской истории.

Ирина не понимала его упрямой мысли, которой он хотел объять огромное, непостижимое, необъятное. Только слышала родной певучий голос, который повествовал об огромном, непостижимом. И это огромное, непостижимое было чудесным, благим, исполнено красоты и света. Непостижимое и чудесное отыскало их среди миллиардов людей, в чересполосице веков, сочетало, сделало неразлучными. Ирина чувствовала, как это непостижимое благоволит, источает тепло, её танец перед Богородицей был молитвой о сбережении жизни, дарованной им, чтобы любить, уповать.

– Больше не вернусь. Там остался сгоревший танк, убитый мной украинец, синяя бусинка, шкаф с деревянной совой. Там остались ручей с отражением звёзд, дрон с мерцанием пропеллеров, могилка младенца. Я больше туда не вернусь. Буду жить здесь, с тобой. Стану реставратором, буду спасать то, что уцелело от огней и пожаров. Древняя церковная книга, рукописный псалтырь. Стану спасать каждую обугленную страницу, каждую стёртую буквицу. Положу на чистый холст старинную икону, побывавшую в пожарищах, уцелевшую среди побоищ. Стану лёгкими дуновениями сдувать с неё копоть и тлен. Увижу, как на чёрной доске проступает божественный лик. Разорённая церковь с провалившимся куполом. Стану целить её раны, целовать каждый кирпичик, возвращать ей каждый белокаменный завиток, каждый изразец, каждую золотую крупицу. Когда она, полная солнца, голубых дымов, божественных песнопений, откроет на Пасху двери, мы придём в неё, и батюшка окрестит нашего сына.

– Всё так и будет, любимый. Так и будет, – она ловила его руки и целовала.

Глава пятьдесят девятая

Разъезжая по городу, Ушац видел красочные рекламные щиты. В концертном зале «Галактика» ожидалось представление рок-оперы «Хождение в огонь». Голубая танцовщица летела среди языков пламени. Танцовщицей была Ирина. Ушац направил машину к «Галактике».

В стороне от Кольцевой дороги высилось здание, напоминавшее огромную рыбу с отточенным плавником. Рыба отливала перламутром, сверкала звёздной чешуей. На фасаде волновался от ветра громадный холст с голубой танцовщицей. Казалось, танцовщица трепещет среди дышащего пламени. Ушац смотрел на танцовщицу, и нестерпимая боль, жаркая ненависть слепили его. Он хотел раздуть пламя, чтобы оно поглотило плясунью. «Сгоришь! Сгоришь!» – он дул на пламя, и от его дыхания пламя сжирало холст.

Он уловил в её полете тот чудесный и сладостный поворот плеча, который так взволновал его в злосчастный вечер у Лазуритова, откуда повелись его несчастье. Он думал о Лазуритове, который скрывался в Дохе, в отеле «Голден океан». Ушац хотел, чтобы тот