Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

в безопасном отдалении, куда не долетали стрелы и камни. Сам он стоял против ворот, за спиной его — Дарк и все те, в кого он особенно верил, кто тверже других подчинялся каждому слову Ланселота и научил его древней боевой песне.

Не одно новолуние полнолуньем сменилось с тех пор, как Ланселот, дав время Дарку отойти на безопасное расстояние, посмеялся над вызовом Дракона и ускакал за купавшиеся в солнечном свете холмы… Теперь стояли ненастные дни, море и небо сплошь были серы, над гранитной крепостью лили не переставая дожди, и громы небесные заглушали неумолчную, грому подобную песню.

Этой песне и научили они Ланселота, напевая негромко, вполголоса, но со сверкающими глазами, в дымном сумраке вырытых в земле нор, научили много позже того, как приехал к ним Ланселот вместе с Дарком.

Когда услышал и выучил Ланселот эту песню, он, задумавшись, долго смотрел пред собой, а потом сказал:

— Перед тем как пуститься в дорогу, слышал я при дворе Артура глупую одну песню. В ней расхваливали войну. А ведь… кому она люба?

— Никому, — покачал головой один землепашец, — а только, поверь, господин рыцарь, иной раз и вправду надобно за оружие браться, вот как ты сам учил нас.

— Это так, — кивнул Дарк, — и я уже жду не дождусь, когда на них мы двинемся. Хотя… нет на земле ничего прекраснее мира!

Не к себе в пещеру повел Дарк спасшегося своего спасителя, он увел рыцаря далеко, совсем в иные края, и на одном месте никогда подолгу не оставался. Ланселота передавали из рук в руки, и как ни выслеживали его Драконовы псы, не нашли они даже его следа. Ланселот, до тех пор весьма заносчиво полагавший, что касательно поединков, многолюдных сражений и стычек — пеших либо верхами — знает решительно все, теперь, пристыженный, уразумел, что еще немало можно и ему поучиться. Но когда из надежной гущи леса наблюдал за рыскающими повсюду ищейками Дракона, то убеждался и сам: все выглядит так, словно бы ничего не случилось. Стоило псам показаться, как союзники его спешили укрыться под землю, те же, кто спрятаться не успел, становились на четвереньки и, опустив голову, мычали.

Лишь один-единственный раз нависла над ним опасность, ибо не поспели они замести следы лошадиных копыт, а без коня своего Ланселот не делал ни шагу. И тогда кто-то из тех, в скот превращенных людей отстал и, ведя себя непристойно, закружился и запрыгал перед слугами Непобедимого Властелина, пока не затоптал все следы подков черного скакуна, — лишь после того опустил он голову и стал ожидать смерти. Увидел Ланселот, что подъезжает к его спасителю пес, и медленно вынул из ножен свой меч.

— Замри и не шевелись! — прошептал ему Дарк. — Тот человек умрет за тебя с радостью! Если же ты выскочишь, он умрет напрасно!

И Ланселот молча смотрел, как рубят на куски «тупое животное». Вечером этого дня и научили его той боевой песне, выставив прежде дозоры и собравшись в одной из пещер: словно мухи, они гудели и жужжали ее, эту песню, коей выучились у отцов, как и те от своих отцов.

— Скажи, Дарк, — спросил однажды, бредя к новому убежищу, Ланселот, — как это возможно, что вас, таких смелых и числом столь их превосходящих, запугали псы эти?

— Мы уже и спрашивать не умели, господин рыцарь. И, пока ты не пришел к нам, не показал, что победить псов возможно, считали их неуязвимыми. А еще, — продолжал он задумчиво, — мы боялись и ненавидели друг друга. Предателей опасались, ведь жалких людишек, куда ни взгляни, хватает повсюду.

— Это верно, — кивнул головою Ланселот. — А теперь?

— И теперь боимся, да только ненависть наша сильнее страха.

— Предатели и сейчас живы.

На лице Дарка мелькнула усмешка, какая впору была бы любому псу Драконову.

— С тех пор как верим мы, что свергнем Дракона и опять станет править Мерлин, многих таких смерть настигла. Несчастный случай, — пожал он плечами. — В горах камень в голову угодил, деревом придавило на порубке, в реке утонул. Ну, и прочее.

— Дарк, — проговорил Ланселот, — какие же вы негодяи!

А Дарк расправил узкую грудь: гордостью наполнил его уважительный тон Годревурова сына.

Вот почему сужу я — хотя Дарк-то ничего не приметил, — что наитруднейший свой бой выдержал Ланселот как раз здесь, в эти дни, тем и одержав величайшую в жизни победу. Как-то пришлось им заночевать в густых можжевеловых зарослях: псы рыскали неподалеку, и они разводить огонь не стали, скоро легли и забылись сном — во всяком случае, Ланселот. Ибо отчего же иначе возможно, что вдруг он очнулся — понятия не имея, сколько минуло времени, — почуяв, как чья-то рука касается его плеча, другая же — мягко, но решительно — закрывает ему рот. Он вскинулся, одним прыжком отскочил назад… однако стоял перед ним всего лишь Дарк.

— Ты что-то слышал?

— Да. Я должен был разбудить тебя, рыцарь, потому что, прости, ты плакал навзрыд. И конь твой услышал, стал беспокоиться. Я боялся, заржет он, биться начнет…

— Вот как… — Ланселот обеими ладонями разгладил лицо. — Я плакал, а?..

Луна уже клонилась к земле, едва проглядывала за верхушками низкорослых елок. Дарк заговорил негромко, умиротворяя:

— Разве это позорно? Какой же в том стыд, если ты видишь, как умирает за тебя человек, тебе незнакомый, слова тебе никогда не сказавший, — и оплакиваешь его, как оно и пристало? Днем-то времени нет. Ты сделал это во сне.

Ланселот походил немного, сон изгоняя из тела, и со-всем близко подошел к спутнику своему.

— Ошибаешься, Дарк. Не убитого я оплакивал. Что ж было бы в этом… право… про такое и рассказать-то легко… но, поверь, не он мне приснился. Я побывал у Гиневры.

— Эта дама жена твоя? Или возлюбленная? Никогда до сих пор не номинал ты ее…

— О! — Ланселот с бешенством рассек кулаком воздух. — Жена или возлюбленная! Она-то! А все же… видишь, когда ты сказал, будто плакал я… тут я провел рукой по лицу и почувствовал, что оно мокро. А ведь росы еще нет. Как же все странно…

— Может, присядем, господин Ланселот, и, если, желаешь, расскажи мне. Говорят, так оно легче!

— Навряд ли ты и понял бы… — Ланселот вдруг осознал, сколь оскорбительны слова его, хотя внешне вполне справедливы, и повернулся лицом к лужайке. — Прости!

— Не обидел ты меня, господин рыцарь, коли просишь, чтобы я простил тебя за это! Да и вполне может статься, что я вправду тебя не пойму. Ведь кто я? Никто. Уже не животное, и страх мой пропал, но невежество мое осталось при