Райский сад - Елена Фишер

в табуретах, которые она сама сколачивала из товарных поддонов, в картинках на стенах. Картинки, которые мы вешали у нас в гостиной и в прихожей, были вырезаны из старых календарей. Самые красивые мать приносила домой. Мы вырезали из них основные мотивы и приклеивали их скотчем на стену.

– Места как люди, – сказала однажды моя мать. – Когда-то привыкаешь к их ошибкам.

Но под взглядом бабушки каждая ошибка увеличивалась до размеров позорного порока, который нам было уже никогда не поправить.

– Нельзя так, – вздохнула она, когда закончила свой обход, а моя мать поставила греться воду.

– Что нельзя? – спросила я.

– Вот так жить, – сказала бабушка и махнула рукой так, будто хотела смахнуть прочь всё, что увидела.

– Чаю? – спросила моя мать. И ещё до того, как кто-то смог ответить, она плеснула горячей воды в наши чашки так резко, что она перемахнула через край.

– Ох, – сказала она. И вытерла посудным полотенцем все мокрые места.

Бабушка молча нагребла в свою чашку сахару. Я окунула мокрые пальцы в сахарницу и облизала их. Бабушка метнула в меня уничтожительный взгляд. После этого я сунула в рот пальцы другой руки, один за другим.

– Билли, прекрати! – сказала моя мать.

Я не могла это понять. Бабушка была виновата в том, что мы не поехали в отпуск. И теперь она всё делает только хуже, чем было и без того. Неужели моя мать не видит, что она поганит всё, что для нас было важно? Я хотела спросить её, почему мы не должны «вот так жить», но едва я открыла рот, как моя мать уже задала свой вопрос:

– Как ты себя чувствуешь?

И бабушка принялась рассказывать и больше уже не останавливалась. Казалось, она долго копила запас слов, от которого теперь, наконец, хотела избавиться, потому что истёк срок их годности. Она рассказывала, что однажды вечером у неё стало давить в груди и закружилась голова.

– Я сразу поняла, что это, – сказала она. – Инфаркт.

Санитары тоже так подумали и увезли её с собой.

– Вам когда-нибудь приходилось ехать с голубой мигалкой? – спросила бабушка. – Как будто шофёр – Моисей, и перед ним расступается Красное море.

В больнице её обследовали. Врачи изучили её тело снизу доверху, вдоль и поперёк и слева направо. И ничего не нашли. Они сказали, что она совершенно здорова.

– Как можно быть совершенно здоровой, когда у тебя такие боли? – спросила бабушка. – Они просто не хотели ничего искать, потому что я старая женщина!

Боли становились всё хуже, но врачи ничем не могли ей помочь. Поэтому бабушка стала молиться ещё чаще, чем обычно.

Она положила руки на стол и сказала:

– Поскольку Христос принял телесные муки, он и нам заповедал то же самое. Ибо кто испытывает телесные муки, тот избавлен от грехов.

Я подумала: так вот они, руки, которыми ты била мою мать. Бабушка вытерла слезинку из уголка глаза. А моя мать сжала её руку и сказала:

– Аминь.

А на её словах: «Мы найдём, чем тебя вылечить!» я сразу поняла, что мы пропали.

10

Бабушка не пробыла у нас и половины дня, как уже все свои вещи перетащила в мою комнату.

Её чемодан лежал раскрытым в прихожей, потому что не прошёл бы в мою дверь. Бабушка вынимала из него свою одежду стопку за стопкой и складывала на мою кровать. Моя мать ей помогала. А я стояла, привалившись к письменному столу, и смотрела на всё это.

Потом бабушка открыла мой платяной шкаф. Энергичным движением руки она отодвинула мои вещи в сторону.

– И это всё? – спросила она. – У юной девушки должно быть больше платьев.

Бабушка выглядела такой озабоченной, как будто узнала, что у меня выпали все зубы оттого, что я не ем овощи.

– Я не особо озабочена шмотками, – сказала я, пока моя мать ещё не успела раскрыть рот. Это была, конечно, только половина правды.

Бабушка принялась развешивать на плечики свои юбки. Казалось, она вообще носила только их. Одна была страшнее другой. Все были узорчатые, с ярким рисунком.

Когда она разместила свои платья, настала очередь остального. Оно лежало на дне чемодана. Бабушка постепенно – одна вещь за другой – превращала мою комнату во что-то вроде сундука. Под конец я её больше не узнавала.

– Постарайся не переживать, – сказала мне мать.

– Поздно, – прошипела я.

На моём подоконнике выстроились в ряд фарфоровые фигурки. Я к ним не очень-то присматривалась, но заметила деву Марию, один раз с Иисусом и один раз без, и опознала пару ангелов.

На стене, у которой стояла моя кровать, висели два постера. На одном была надпись: «Everything you can imagine is real»[7]. Это была цитата Пабло Пикассо. На другом постере был изображён пристреленный голубь. Он кренился в воздухе с выпученными глазами.

Оба эти постера я любила.

Но бабушка сняла постер с голубем и положила его лицом вниз на мой письменный стол.

– Кто же вывешивает такое по собственной воле? – спросила она.

– А что с ним не так? – спросила я.

– Безвкусица.

Я сказала ей, что художник раньше был участником уличной банды. Я сказала ей, что в тюрьме он пришёл к Богу и к искусству и теперь стал очень богат, но бабушка больше не слушала.

– Пейзажи, написанные маслом, – шепнула мне моя мать. – Для неё существуют только пейзажи, написанные маслом. Или картины с Иисусом.

Бабушка и впрямь повесила потом такой пейзаж рядом с постером, цитирующим Пикассо, правда, не в масле. То было фото Балатона, сделанное с высоты птичьего полёта. Я бы и не знала, что это Балатон, если бы там не стояла надпись “Gyönyörü Balatonunk”. Это означало нечто вроде «нашего прекрасного Балатона».

Потом она попросила у моей матери гвоздь и молоток. Она встала на мою кровать коленями, вбила в стену гвоздь и повесила на него деревянный крест.

Я находила, что она очень даже подвижна для старой, больной женщины. Но потом я подумала, что она вовсе не так уж и стара, по крайней мере для бабушки. Ей было шестьдесят. Просто моя мать родила меня, когда была ещё совсем юной.

Когда крест уже висел, бабушка убрала с ночного столика мои книги и вместо них поставила Иисуса. Он был из фарфора и тащил на себе собственный крест. Рядом с ним она положила две Библии и чётки.

– Зачем ты привезла две Библии? – спросила я.

– Если одна потеряется, у меня останется другая, – сказала бабушка.

Потом она ещё раз изменила