На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

по дорогам. А то и вовсе смогу, набрав в лёгкие побольше воздуха, взлететь, словно большущий воздушный шар. Я шла и думала об этом, безмятежная и весёлая; на мне были светло-жёлтые шорты и белая майка, заботливо выстиранные и выглаженные тётей Лилией.

Сейчас же моя одежда больше напоминала поле битвы двух кланов каких-нибудь крошечных пылевых дикарей, решивших порешить друг друга своими пыльными копьями и мечами-пылинками именно на моей белой майке и на моих светлых шортах. Я с досадой сжимала кулаки, и мне немного хотелось плакать – поэтому, когда в ответ на свой вопрос я услышала лишь смех, повторила с бо́льшим напором:

– Зачем вы это сделали?

– Да потому что ты девчонка и ты – чудовище! – ответил мне мальчишка с выбитым зубом и родинкой у тонкого острого носа.

Его друзья засмеялись, и мне подумалось: какие же всё-таки мальчики невыносимые! Одно то, что я была девочкой, вовсе не значило ведь, что я чудовище!

– Да что вы с ней болтаете! – тот из мальчишек, что всё это время стоял в отдалении, прислонившись спиной к стволу старой почтенной яблони, вдруг подал голос. – Тут не болтать нужно, а делать.

Его голос показался мне устрашающе холодным; он говорил не как ребёнок, решивший вывести свою шалость из-под контроля, – нет. Он говорил, скорее, как взрослый, как один из тех взрослых, на которых указывали пальцем мои тётки, говоря: «Не разговаривай с незнакомцами, а особенно – с вот такими».

У этого мальчишки были сальные чёрные волосы, совсем не выгоревшие на солнце. Он был, в отличие от всех остальных, довольно высоким и выглядел старше их всех. Больше всего запомнились мне его глаза – чёрные-чёрные, они смотрели на меня, и мне показалось на какую-то долю секунды, что у него совсем нет белков – только чёрные зрачки, пятнами растекающиеся в разные стороны.

У него были очень злые глаза.

Чутьё меня не подвело – оно вообще довольно редко меня подводило. Когда мальчишки вопрошающе взглянули на своего старшего товарища, он, усмехнувшись – совсем недобро, – наклонился к земле и, зачерпнув ладонью пригоршню мелких камешков, сказал мне только:

– А теперь – беги.

Я не сразу поняла, что это значило, и поэтому осталась стоять на месте, глядя на него как на умалишённого. Не думала, что он сделает то, что собирался сделать; думала, что, если убегу – это будет значить, что я даю слабину, что я даю этим мальчишкам повод смеяться надо мной и показывать на меня своими загорелыми пальцами с обгрызенными ногтями. Я не думала тогда, что такие злые глаза могут принадлежать только злому – всамделишно злому – человеку.

Когда первый камешек ударился о моё плечо и, отскочив, глухо упал на землю прямо передо мной, я впервые за всю свою жизнь всерьёз усомнилась в собственных принципах. Я жила на земле всего (целых!) шесть лет, и мне казалось в тот момент, что за это время я нисколечко, ни капельки не узнала, на чём строится этот мир и какими инструментами стоит орудовать, чтобы его поломать.

– Ты промазал! – прокричал мальчишка-картофель.

Вокруг меня, такой уязвимой и маленькой, поднялся жуткий гул, похожий на хихиканье стаи ошалелых гиен. От мальчишек несло по́том и дорожной пылью. Мир, который ещё пару мгновений назад обнимал меня мягкой майской листвой, вдруг показался мне на удивление отвратительным и кривым.

– Ничего, – мальчик с сальными волосами снова ухмыльнулся и подбросил камешки в ладони, – у меня ещё много попыток.

На этот раз я решила пока отложить в сторону постулат о нерушимости собственных принципов строения мира и приняла решение более рациональное: бежать. Я бросилась со всех ног, понимая, что сейчас лучшего выхода выдумать не смогу. Мне в спину и правда летели смешки, которые я так гордо пыталась пресечь ещё на стадии зарождения; зато, что намного важнее, камни в мою спину долетать не успевали – а это было, как ни крути, значимым преимуществом.

– Догоняй её! Лови! – слышалось откуда-то сзади. Я бежала, не разбирая дороги: мимо проносились, сливаясь в один неразборчивый вихрь, деревья, и яркими пятнами вокруг зажигались певчие птицы, слетавшие от страха с ветвей. Я не оглядывалась назад – мне достаточно было слышать мальчишек, их ужасные горячие голоса гнали меня вперёд как ненормальную.

– Ведьма! Ведьма! – кричали позади. – Она бегает быстро, как ветер!

– Не болтай, лови её!

Мне польстило сравнение с ветром – в конце концов, даже в такой ситуации это было больше похоже на комплимент. Я старалась не засмеяться, чтобы не сбить дыхание. Вот дураки! Неужели, чтобы хорошо бегать, обязательно быть ведьмой?

Я бежала без оглядки, зная, куда именно бегу. Добралась до своей цели и выдохнула с облегчением: возле нашего дома, сидя в большом плетёном кресле, в тени старой чинары тётя Роза увлечённо что-то читала. С нею рядом, уютно расположившись прямо на траве, сидела тётя Лилия и, как полагалось ей в это время суток, медитировала, размышляя, скорее всего, о вечном.

– Тётя Ро-о-за! Тётя Лилия-а-а! – прокричала я, остановившись перед невысоким забором нашего дома и пытаясь перевести дыхание. Ладонями я опёрлась о колени, которые согнулись от изнурительного быстрого бега. Зря я так согнулась – эта поза делала меня удивительно уязвимой.

– Ну, вот и всё, – услышала я за своей спиной прежде, чем упасть лицом вперёд от резкого толчка в спину.

Не хотелось поднимать головы и смотреть, кто именно это сделал, – моя шея вдруг сделалась слабой, а голова превратилась в утяжелитель.

Я услышала будто откуда-то издалека голоса обеих тёток; они кричали где-то над моей головой, но я слышала их так глухо и невнятно, словно меня с ними разделяла толща воды. Нашла в себе силы чуть повернуть голову только тогда лишь, когда меня подхватили знакомые по ощущениям жёсткие руки тёти Розы. Она взяла меня на руки, как младенца, и крепко-крепко прижала к себе. Почувствовав у самого уха биение её сердца – не услышав, а почувствовав кожей и плотью, – я заставила себя разлепить глаза, чтобы хоть что-то увидеть.

Тётя Лилия кричала на мальчишек, да так, что тот, похожий на картофель, расплакался и старался сейчас унять свои горькие слёзы. Я лежала на руках тёти Розы, и мне не хватило сил даже на то, чтобы просто удивиться, – а ведь сам факт того, что всегда добрая и степенная тётя Лилия умела кричать, должен был вызвать во мне по меньшей мере волну удивления.

Пыталась прислушаться к тому, что именно говорила им тётя Лилия: в потоке перемешавшихся между собой вибраций