Строгие глаза - Борис Васильевич Изюмский

Когда сестра показалась в дверях, Степан Иванович, сощурив ожившие глаза, попросил:

— Дайте мне поесть… кашку эту вашу целебную… В конце концов не век же здесь лежать!..

Шарф из Бомбея

По случайному стечению обстоятельств Симочка Болдина, окончив медицинский институт, попала в подчинение к врачу Пелагее Степановне, которая двадцать три года тому назад, акушеркой, принимала ее, Симочку, в родильном доме.

Коротко подстриженная, почти совсем седая, Пелагея Степановна поахала, повздыхала, посетовала на то, что время бежит так быстро, и тут же стала «передавать» своей новой помощнице часть больных.

Больницу в этом крохотном приморском городе еще только строили, и поэтому некоторые больные лежали дома. О пятилетием Гарике Зыкове Пелагея Степановна сказала со вздохом:

— Нежилец. Появляюсь только для того, чтобы подбодрить родителей — единственный у них ребенок… Самая тяжелая форма дизентерии… Конечно, я буду заходить… но дело дней…

Симочка начала именно с умирающего Гарика. В большой комнате, окнами глядящей на море, лежал на подушках хрупкий страдалец с нежным, без кровинки лицом и такими длинными ресницами, что, казалось, густая тень легла от них на щеки.

Пахло лекарствами. Ребенок спал, поэтому и мать, молодая высокая блондинка, и отец, моряк, с лицом словно вырезанным из коричневого дерева, говорили шепотом.

Они были в отчаянии, хотели бы поверить, что эта девушка, в больших очках, с губами непомерно полными, и есть то чудо, которое ниспослано им — и не могли убедить себя в этом.

В конце концов чем могла она помочь им — разве только погоревать вместе с ними.

Но для Симочки это был не просто умирающий Гарик, а тот первый человек, жизнь которого она страстно хотела спасти, так страстно, как хотела жить сама.

Еще поговорив с родителями о мальчике и пообещав что-то предпринять, она оставила Зыковых и медленно стала спускаться к морю.

В этот предвечерний час оно было каким-то особенным. Казалось, мастер-умелец положил свои мазки на эмаль: то мягко-сиреневые, то зеленовато-розовые, то с просинью. У дальнего берега отражались в воде белые стены элеватора. Темные земляные откосы клинками врезались в нежную эмаль. Когда набегала тучка, в сиреневый отсвет смутно вплетался гранатовый.

Симочкой овладело то часто испытываемое врачами чувство ожесточенного упорства, что заставляет их до последнего бороться за человеческую жизнь даже тогда, когда это кажется совершенно безнадежным.

Уже в сумерках она подошла к своему дому почти в степи.

Постояла, посмотрела на городок. В нем, конечно, был свой круг знакомств, свой уклад, в котором определенное место занимали и вечерний прием гостей, и устройство ребенка в только что открытый сад, и новая кинокартина в клубе, и новый, только что прибывший человек.

И как в каждом маленьком городке, где строят что-то большое, — здесь же строили огромный автомобильный завод, — вся жизнь горожан вольно или невольно была во многом подчинена этому большому.

О нем говорили, его ждали, малодушные от него уходили, сильные — отдавали ему себя.

И Симочка тоже сейчас думала, что вот, когда построят возле завода больницу и она станет работать в ней, легче будет спасать Гариков, и она, доктор Болдина, прочнее и крепче войдет в жизнь этого города.

…Вдали на бугре виднелась беседка, здешний «аэропорт», к нему подруливал самолет. Внезапное решение пришло к Болдиной: «Надо искать… не сдаваться — искать…» Она открыла сумку, пересчитала деньги. Если истратить те, что отложила на блузку, пожалуй, хватит…

…Через час двадцать минут Симочка стучалась в квартиру профессора, у которого училась в институте. Профессор был в коричневой шелковой пижаме, видно, отдыхал. Обычно старательно зализанная на макушке прядь редких волос, скрывавшая лысину, сейчас вздыбилась и придавала круглому румяному лицу профессора мальчишеское выражение.

— Простите, Вениамин Семенович, что ворвалась к вам… — залепетала Симочка, мысленно ругая себя, что придумала эту поездку.

Профессор принял ее отечески ласково, а выслушав, сказал, словно думая вслух:

— Кто знает… может быть, то, что вы прилетели, что хотите спасти безнадежного, и есть то лучшее, что дал вам институт… Кто знает?..

Он долго молчал, задумчиво приглаживая прядку на голове, взвешивая все, что услышал о ребенке, о ходе его болезни.

— Вот что, коллега, — наконец сказал он, — попробуем новейший антибиотик… Я дам вам рецепт препарата… Вводить его надо через каждые три часа… Исход определится упорством…

…Возвратившись в семью Зыковых, Симочка объявила, что несколько дней и ночей через каждые три часа будет появляться у них.

Пелагея Степановна уехала в район, и Симочка решила самостоятельно приняться за лечение. Днем было ничего — она металась между работой и квартирой Зыковых, — но ночью, ночью было мучительно. На вторую ночь мать Гарика просто заставила ее остаться у них и сама будила через каждые три часа. Симочка в первые секунды пробуждения не понимала, где она, зачем здесь, потом вскакивала и начинала готовить препарат.

Она считала своим злейшим врагом диван в столовой у Зыковых, старалась не глядеть на него, и все же ее тянуло к нему — хотя бы ненадолго положить голову на его валик, присесть просто так, прикрыв глаза.

Когда на пятые сутки Пелагея Степановна пришла к Зыковым и увидела Гарика, она остолбенела: мальчик сидел на кровати, и в его глазах была жизнь. Отец и мать сияли, старались держаться поближе к осунувшейся, побледневшей Симочке.

Позже, уже на улице, узнав о способе лечения, Пелагея Степановна вздохнула как-то и виновато и сокрушенно, подумала о своей замотанности.

— Умница! — отбросив невольную зависть, произнесла она. — Умница, что вспомнила о своем учителе… Я-то за последние годы, правду сказать, изрядно отстала.

Гарик выздоравливал. Щеки его розовели, появилась живость ребенка.

И когда на исходе недели Симочка снова зашла к Зыковым, мать Гарика неловко попыталась сунуть ей в карман кофточки деньги.

Болдина оскорбленно отпрянула:

— Разве за такое платят?

…И еще прошло несколько месяцев. На дворе буйствовала весна. Пенились сады, синело море. Задышали, задымили трубы завода. Вот в такой весенний день отец Гарика разыскивал Симочку.

В том районе, где она жила, была уже не степь, а целый квартал домов. И хотя кузнечики прыгали еще прохожему на грудь, степь все же отступала, уходила от города, на прощание присылая ему с ближних хуторов то собачий лай, то гусиный гогот, то кизячный дымок.

Симочка стирала свои платья, когда соседка, приоткрыв дверь, прошептала восторженно:

— Моряк! Вас спрашивают!

Он вошел, смущенно поздоровался, присел на стул у окна:

— Не сердитесь… И я, и жена… от всего сердца…

Он