Алфавит - Вячеслав Алексеевич Пьецух

нервный тик: время от времени он закидывает голову и начинает ею трясти, как пеликан, который глотает рыбу. Хотя мы с ним часто встречаемся, я всегда пугаюсь этого тика. Кроме того, при встрече мне всегда бывает ужасно стыдно нашей дуэли, точнее, того боевого чувства, лютого чувства, с которым мы решили друг друга отколотить. Я думаю, случись в тот день землетрясение, дуэль все равно бы состоялась.

Как и было оговорено, мы сошлись в мужском туалете четвертого этажа, разделись по пояс и встали в позы. Так мы стояли минуты две-три, поскольку все же были нормальными людьми и, видимо, понимали, что попали в глупейшее положение, что ударить человека вот так, за здорово живешь, затруднительно и очень стыдно; мы, наверное, рады были бы разойтись, да не судьба.

Мне мучительно это помнить, но я первым дал пощечину Остроумову. В ответ он ударил меря по темени.

— Идиот, разве по темени бьют? — сказал я и тоже ударил его по темени.

Мы еще с минуту обменивались ударами, до тех пор, пока я случайно не попал Остроумову в нос. На кончике его носа тотчас набухла багровая капля, и поединок был прекращен. Покуда он с помощью секунданта промывал себе нос, я держал его рубашку и форменный китель.

Эта дуэль — первостепенное воспоминание моей юности. Кроме нее, мне явственно помнится то, как я впервые напился допьяна. На другой день мне было так нехорошо, что я вовек не забуду, что виною всему была апельсиновая водка, которой, славу богу, давно нет в продаже и отвратительнее которой я сроду ничего не пил. Дело было на даче. Этой водки я выпил от силы стакан, но с непривычки меня так развезло, что я всю ночь проискал дачу, где мы гостили, и не нашел. Я отлично помню, что вышел на воздух за малой надобностью и заблудился. Я так долго искал эту злосчастную дачу, что чуть не свалился с ног. В конце концов, я лег посредине улицы, свернулся калачиком и заснул. К счастью, наутро от озноба я проснулся рано, едва рассвело, и меня никто не увидел. С тех самых пор я пью редко и неохотно, чем вызываю у окружающих легкую антипатию, которую у нас почему-то питают к непьющим людям.

Конечно, кроме этих двух злоключений, я еще много что помню, но прочие воспоминания незначительны и сливаются в единое полотно, по чувству возбуждающее следующую картину: урок, очень скучно, в окне бьется муха, сосед поскрипывает пером; единственное развлечение — это круглое колено девочки, которая сидит сбоку и немного наискосок.

Насколько я понимаю свои юношеские годы, центральное свойство человека этого возраста — глупость. Юношеской глупости мне не совестно, так как в ней я не нахожу ничего суверенного и наступательного — так, просто глупость. Да и можно ли спрашивать настоящего ума с человека, который и двух десятилетий не прожил среди людей, ведь никто же не спрашивает зубов с новорожденного младенца. Скверно только, что в юношеском возрасте эта глупость отнюдь глупостью не кажется, а считается наоборот: чем глупее, тем самобытней. Это происходит из-за того, что юношеская глупость, как правило, изъясняется очень туманно, и не разберешь, то ли это чрезвычайно глупо, то ли чрезвычайно умно. Если бы нужно было привести образчик наших «умных» разговоров, ничто не сгодилось бы в такой степени, как знаменитый средневековый спор, касающийся того, что именно ведет на рынок козла: правая кисть хозяина или веревка.

Надо полагать, что теперешняя юность умнее нашей, и уже потому, что теперь не бывает диспутов, которые в мое время горячо способствовали распространению глупости. Эти диспуты собирали массы народу и предлагали для обсуждения самые нелепые темы. Я присутствовал на одном, он, помнится, назывался «Что ты возьмешь с собой в космос?». Это был надувательный диспут, так как предложенный выбор оказался оскорбительно узок: нужно было выбирать между веткой сирени и сборником стихов Евгения Евтушенко. Помню, что на диспуте мнения разделились примерно поровну, и только какой-то остряк, на которого все зашикали, ни с того ни с сего предложил обсудить проблему отхожего места на космическом корабле. Когда его выводили, он клялся, что говорил серьезно.

Вдруг мои мысли начинают путаться и расплываться. Сначала я никак не могу сообразить, в чем причина, но тут до меня долетают звуки какой-то песенки, и я соображаю, что это сын включил на кухне приемник. Песенка до невозможности глупая:

Мы знаем, что девчонки могут надоесть, Но все же в них, ребята, что-то есть…

— И я даже знаю, что именно, — доносится до меня голос сына.

Циник несчастный…

6

Я прекращаю отсчет моим юношеским годам в ту минуту, когда я полез в шкаф за шестым томом Малой советской энциклопедии и нечаянно смахнул на пол наши часы. Это, на первый взгляд, мизерное событие безусловно повлияло на мою будущую судьбу, то есть на то именно, что некоторое время спустя я сделался часовщиком.

Часы наши были старинные, сейчас точно не помню, но, кажется, фирмы «Мозер и сыновья». Когда они упали и раскололись с веселым пасхальным звоном, их внутренности вывалились наружу, и меня неожиданно поразило, что такой простой организм, который, в сущности, состоит из пружины, маятника и системы колесиков, имеет сверхъестественную, магическую способность измерять то, чего нет. Ведь время не существует само по себе, я знал это задолго до катастрофы с часами, я вычитал об этом у Лукреция Кара. Вообразите себе мыслящий спичечный коробок или зеркало, которое отражает несуществующие предметы, и вам будет понятно мое благоговение перед часами. В этом нехорошо сознаваться, но до сих пор мои недоумения не разрешены, и я все надеюсь, что в один прекрасный момент тайна откроется в каком-нибудь всемирном соотношении радиусов или в новом значении арабских цифр.

Однако до того, как я сделался часовщиком, в моей жизни произошло много событий и перемен, которые ни с какой стороны не предвещали склонения к этому ремеслу. Начать надо с того, что я провалился на выпускных экзаменах по математике, чего, впрочем, следовало