Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

Дело в том, что в их городок приехала маленькая странствующая труппа еврейского театра, и все местные евреи во главе с прадедом Вульфом мучительно решали вопрос, следует ли посещать представления бродячего театра. Менее религиозная часть населения склонялась к мысли, что привезенная театром пьеса куда лучше спектаклей, которые устраивались на Пурим местными ребятишками. В общем, просвещенная общественность городка решила, что только отсталые синагогальные служки могут цепляться за отмирающие под напором современности традиции.

И тогда бабка Лиза, еще совсем молодая и принадлежавшая к этой самой просвещенной общественности, потащила всю семью в театр. Вернее, она собиралась пойти на представление сама, но было понятно, что одну ее никто не отпустит. К тому же остальные братья и сестры, включая тех, кто уже успел выйти замуж и жениться, в один голос заявили, что и они не чужды новым веяниям и поэтому хотят попасть на этот заранее ставший модным спектакль. Прадед Вульф представил себе, как все его семейство, блистая нарядами, сидит в первом ряду, а женская его часть еще и обмахивается веерами, которые он недавно подарил дочерям… Подумал и согласился. Согласился, несмотря на ворчание прабабки, которое потом, когда случилось несчастье, превратилось в стенания и требования, чтобы ее немедленно накрыли саваном, потому что она все равно уже почти как мертвая…

В общем, однажды вечером все семейство отправилось в старый сарай, где крупный негоциант и, по мнению прадеда Вульфа, не менее крупный негодяй Шмуклер обычно держал мануфактуру. Помещение подмели, устроили нечто вроде подмостков и расставили рядами стулья. Мне неизвестно, какую именно пьесу давала в тот вечер бродячая труппа. Могу только предположить, что прадеду Вульфу очень нравилось, что вся его семья, на зависть многим, сидела-таки в первом ряду и дочери обмахивались-таки веерами, и даже само представление показалось ему вполне приличным. Семья вернулась домой в отличном настроении. Если бы не прабабка, которой эта затея с самого начала не пришлась по душе, прадед Вульф, может быть, и не пробудился бы ночью от дурного сна и не встал бы с кровати, чтобы пойти на кухню и напиться воды из кадушки. Позже прадед Вульф думал, что лучше бы он тогда не просыпался, лучше бы его мучили ночные кошмары. Потому что с тех пор в кошмар превратились его дни…

Но он проснулся, почувствовал жажду и, кряхтя, отправился на кухню. Посреди кухни стояла его дочь Софа, полностью одетая, и держала в руке узелок с вещами. Прадед Вульф сначала ничего не понял и решил было, что Софа откуда-то вернулась в такое позднее время. Это было бы страшным, неслыханным делом для приличной еврейской семьи, но действительность оказалась еще страшнее. Наверное, поэтому прадед Вульф повел себя так странно. Когда обнаруженная отцом красавица Софа объявила, что уходит из дому, потому что ее приняли в труппу того самого театра, он не поднял шум и не разбудил жену, как опасалась дочь. Может быть, он не сделал этого потому, что понимал: жена больше никогда не даст ему покоя. Но, скорее всего, он просто растерялся: даже во время погрома он знал, что сохраняет власть над семьей, – и вдруг его красавица-дочка, которую он намеревался вскорости выгодно выдать замуж за сына негодяя Шмуклера, навлекает на него такой позор. Ведь всем известно, каковы нравы в актерском мире, да и вообще дочери не должны убегать с бродячим театром, пусть даже и еврейским…

В общем, прадед Вульф растерялся, и как будто чья-то рука, безжалостная и твердая, сжала ему горло. Вот как, оказывается, легко детям пойти против его воли… Должно быть, Софа обладала не менее твердым и упрямым характером, чем Лиза. В противном случае, увидев отца, всегда такого уверенного и властного, а сейчас растерянного, даже жалкого, она осталась бы дома. Но Софе шел семнадцатый год, она была молодой и потому жестокой; кроме того, она была твердо уверена, что впереди ее ждет необыкновенная судьба. Забегая вперед, могу сказать, что это один из немногих случаев, когда судьба оказалась еще более удивительной, чем могла себе вообразить еврейская девочка из глухой украинской провинции. Более того, возможно, именно ее бегство позднее спасло семью от гибели в нацистских печах.

Прадед Вульф, конечно, и представить себе не мог, что ждет его дочь. Он думал о своем позоре и о том, что теперь всю оставшуюся жизнь ему придется притворяться перед женой, делать вид, что ничего не знал о бегстве Софы. И еще он думал о том, что скажет соседям…

А Софа, стоило ей закрыть за собой дверь, совсем забыла о несчастном отце. Ее ждала большая красивая жизнь! Трудно сказать, сколько времени она ездила по городам и весям с труппой бродячего театра. Можно предположить, что ей пришлось испытать. Я уверен, что все испытания и унижения только закалили ее характер и научили пользоваться своей красотой и молодостью. Ибо нравы бродячих актеров и в самом деле были довольно свободными, в этом прадед Вульф не ошибался. Он только не мог предположить, что его дочь вполне освоится в этом мире и сможет извлечь пользу из того, чем довольно щедро одарил ее Бог. И речь не только о ее довольно посредственном голосе…

Незадолго до Первой мировой войны, когда Софа окончательно разочаровалась и устала от бродячей актерской жизни, она недолго думая сбежала из труппы с красавцем румыном, обещавшим ей все блага мира и ангажемент в знаменитую парижскую Гранд-опера в придачу. Софа прекрасно понимала, что, скорее всего, румын врет, кроме того, он был нечист на руку. Но он помог ей избавиться от надоевшей рутины, от полуголодного и уже невыносимого существования актрисы бродячего театра. И самое главное, у нее был легкий характер, потому ее мечта о прекрасном будущем не только не съежилась от грязной изнанки настоящего, а, наоборот, казалась еще привлекательней. Ну и потом… Софе всегда нравились черноволосые и черноглазые мужчины с крупным носом и жесткой щетиной на щеках.

Так Софа попала в Париж. Румын, конечно, оказался воришкой средней руки, который рассчитывал, что красота Софы поможет ему проворачивать всякие темные дела. Но Софа была девушкой из приличной еврейской семьи. Когда она вышла на свое первое дело и ей пришлось отвлекать внимание французского офицера, она натерпелась такого страху, что полученная в конце концов пачка франков показалась ей ничтожным вознаграждением за пережитое. Да и потом ей все время хотелось оправдать свой побег из дома какими-то серьезными жизненными успехами. Как это ни странно, но она не забывала о семье, да и глаза отца в тот