Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

– Ты ничего не попутал? – насупился Сталин.

– Нет.

– Оборзели! – возмутился Корень. – Надо мозги вправить.

– Кто про меня сказал, ёпт?

– Булкин.

– Похоже на Батона. А Коровин?

– Он сказал, что бьет два раза. Второй раз по крышке гроба.

– Кто – Корова?! – изумился Серый и задрыгал ногами. – Ой, умру от смеху!

– Подожди, – поморщился Сталин. – Он же знает, что его Верка с нами учится.

– А толку?

– Пошли! – рванулся морячок. – Я знаю, где Батон живет.

– Да ладно, пусть себе живет, мне домой надо… – промямлил я, понимая, к чему идет дело.

– Что-о? Может, ты всё наврал?

– Нет, зуб даю! – Для убедительности я снова ввернул блатное словечко.

– На хрен мне твой зуб нужен? Домой успеешь! Сначала проучим урода! – повеселел Сталин. – Серый, показывай дорогу!

И я понял, что влип, дело шло к мордобою. С тех пор, как Санёк появился в нашей школе, редкий день обходился без стычек: то какой-нибудь пацан по неведению не уступил ему очередь в буфете, то кто-то жестко отобрал мяч в игре на пустыре, где раньше стояла хибара Равиля, то третий несчастный не посторонился на перемене, когда Сталин мчался на улицу перекурить… В общем, причина не имела значения, а результат один и тот же: удар в челюсть, в глаз или короткий тычок в живот, попробуй потом отдышись. Никто на Сталина не жаловался, по этажам быстро разнеслось, что его старший брат сидит за мокруху, и с этим насквозь прокуренным второгодником в застиранной старой форме лучше не связываться.

Два месяца ему все сходило с рук, пока он не столкнулся на лестнице с десятиклассником Левой Плешановым, тоже переведенным к нам, причем из спецшколы. Сам Сталин его пальцем не тронул, но через пару дней пижона встретили возле «Новатора» неизвестные пацаны и отходили так, что скорую вызывали. Сначала все хотели спустить на тормозах: ну, подрались подростки, обычное дело. Но, во-первых, Плешанов попал в реанимацию, во-вторых, его мамаша оказалась дальней родственницей нашей директрисы, а, в-третьих, Левин отец – журналистом-международником. Такой гвалт поднялся!

Однако эра мордобития в нашей школе началась с моего друга Кузи. В тот памятный день, усвоив, что слово «ихние» недостойно интеллигентного подростка, я пошел было к двери, а Ирина Анатольевна бросила вдогонку:

– Погоди! Я тебя прошу, если Сталенков начнет свинячить и обижать кого-нибудь, ты от меня уж не скрывай!

– Ябедничать нехорошо… – уклончиво ответил я.

– Разумеется. Я сама терпеть не могу доносчиков. Из-за них погиб мой папа. Но иногда… иногда это необходимо. Вот скажи мне, цветок жизни, если ты на улице встретишь человека и поймешь, что уже видел это лицо на стенде «Их разыскивает милиция», сообщишь?

– Не знаю…

– А если он, пока ты будешь колебаться, еще кого-нибудь убьет? Кто тогда виноват?

– Но Сталина никто не разыскивает.

– Это пока… Из прежней школы он за драку с последствиями вылетел. И зачем только Норкина его к нам взяла! Иди и подумай!

Переобувшись в раздевалке и сложив сменную обувь в мешок, я вышел на волю. Погода подарочная! Сентябрь, но днем еще по-августовски тепло, в голубом небе птичьи стаи, похожие на прописи в тетрадке первоклассника, а под ногами желтая шуршащая листва – все это шепчет, что наступила осень, неблагодарная наследница лета. Я ступил на асфальт школьного двора, густо расчерченный мелом для игры в классики, но никто не прыгал, толкая мыском круглую баночку из-под гуталина, набитую для увесистости землей. Что-то спугнуло малышню, обычно гомонившую у ступенек, вроде воробьев. Среди этих сосунков я чувствовал себя большим, степенным голубем, без дела не воркующим.

В глубине школьного сада что-то происходило, но толком не разглядеть: кусты красной и черной смородины, посаженные у самого края, пожелтели, пожухли, но еще не осыпались, а яблони и груши стояли стеной – зеленые, листик к листику, в верхушках крон кое-где спрятались спелые антоновки, но недолго им осталось: среди советских школьников не перевелись еще мастера сбивать плоды прицельным выстрелом из рогатки.

Решив, что в зарослях сцепились какие-нибудь третьеклашки, я шагнул в чащу, чтобы разнять драчунов, как положено будущему комсомольцу, и обомлел: у забора, где обычно справляют нужду, курят и выясняют отношения, щуплый Сталин бил могучего Кузю. Да-да! Расставив ноги на ширине плеч, он сухими костяшками снизу вверх всаживал Кузину в челюсть с обеих рук, Петькина голова нелепо откидывалась, взметая битловатую прическу. Мой здоровенный друг не закрывался, не уклонялся, не сопротивлялся, а лишь судорожно сжимал кулачищи, видимо, с трудом удерживаясь от желания одним ударом покончить с нахрапистым мозгляком. Я было рванулся к ним. Сталин стоял спиной и не заметил моего появления, зато Кузя глянул на меня страдающими глазами, в них была мольба скорее уйти, ни в коем случае не ввязываясь в драку. Не знаю почему, но я так и сделал, осторожно попятившись, а Ирине Анатольевне я, конечно, ничего не сказал: сначала надо понять, из-за чего случился конфликт и почему многоборец оказался бессилен перед щуплым второгодником? Про брата-мокрушника я тогда толком ничего не знал, а потом выяснил: никакого повода не было, просто Сталин так устанавливал свои порядки в нашем классе, начав с самого сильного – Петьки. Значит, следующий Калгаш…

Андрюха – второй по мощи парень в нашем седьмом «Б». Он умеет делать стойку на руках, кувыркаться с разбега, прочно вставая на ноги после нескольких кульбитов, может подтягиваться, отжиматься без счета, но все-таки он пониже и пожиже Кузи. С Калгашом мы учимся вместе с первого класса. Он всегда был бедовым, однажды хотел на качелях, встав ногами на сиденье, раскрутиться, как космонавт Быковский, чьи подготовительные тренировки показали по телику, но сорвался, грохнулся и пробил себе голову. Мы с Виноградом (именно Колька подбил его «на слабо» крутануть «солнышко») дотащили окровавленного друга до травмопункта, что на задах взрослой поликлиники. Там, как обычно, была очередь, даже длиннее, чем лет семь назад, когда я засунул себе в ноздрю янтарную бусину и Лида повлекла меня к врачу, чтобы ее извлечь. Мы прождали часа полтора, потом я чихнул, и бусина сама выскочила, как пуля, укатившись под ноги пациентам. Оглядывая очередь, я, умудренный годами, подивился, сколько же глупых и опасных бед постоянно приключается с людьми. В коридоре сидели граждане с подозрением на переломы, баюкая пострадавшие руки, как младенцев. Один пацан держал напоказ палец, прокушенный собакой, ему пообещали сто уколов от бешенства, и он тут же смылся. Был дядька, умудрившийся вогнать ударом молотка в руку кровельный гвоздь, и теперь он боялся выдернуть его: шляпка так и торчала из ладони.