Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

едкого духа от забытой на плите зажарки. Бобышев решил сыграть в доброго полицейского: пленника усадили за стол и поставили перед ним чашку чаю и вазочку с печеньем. Сам шеф, не садясь, молчаливо нависал над столом, воплощая одновременно кару и справедливость. Ему очень шла эта роль: бритый, круглолицый, улыбчивый и при этом непроницаемо-суровый, он походил на следователя из старых французских фильмов, и так же длинно, медленно и грозно дымилась в его руке зажженная сигарета. Рядом сидел Володя, принимавший участие в допросе в качестве переводчика. Его редкие лингвистические таланты, столь мало востребованные в здешних местах, неожиданно пригодились: кроме нескольких обычных, разговорных языков Володя, хоть и не слишком уверенно, владел языком жестов.

– У нас его в университете спецкурсом вели, я тогда из любопытства записался, – объявил он застенчиво. – Только давно это было, многого уже не помню.

– Не робей, Володька, – ободрил его Жеребилов. – Ты, главное, узнай, какого рожна им надо.

Остальные толпились в проходе. В эти минуты кухня напоминала военный штаб: со всех сторон пленника окружали фигуры в камуфляже. Жеребилов хмуро поглядывал в окно, Юра сжимал в руках остро отточенную лопату. Лицо последнего имело свирепое выражение: он не мог простить нападавшим даром погубленной зажарки.

Табунщиков брезгливо, двумя пальцами, обыскивал снятую с немого куртку. Исследуя карманы, он поворачивал ее на весу, как дохлую кошку, и выкладывал на подоконник различные предметы: грязный носовой платок старого фасона, в крупную серую и коричневую клетку с белой каймой, надкушенный сдобный сухарь с изюмом, побуревший от времени и совершенно каменный на вид, маленький декоративный ключик, вроде фортепьянного, две ржавые канцелярские скрепки, несколько смятых купюр мелкого номинала, шестнадцать рублей сорок копеек мелочью… Вдруг Табунщиков состроил беспокойное лицо. Копаясь во внутреннем кармане, он театрально замер, перевел на немого полные изумления и гнева глаза, а затем вытащил на свет и предъявил всем на дрожащей ладони спичечный коробок.

– Это ты что же… Дом хотел поджечь?!

Пленник, не на шутку струхнув, сделал несколько быстрых движений пальцами, объясняя происхождение коробка.

– Нет, нет! – испугался вместе с ним и Володя. – Это он чтобы курить… То есть для курения… У него просто сигареты кончились. Вчера еще кончились…

– Попробуй соври мне, сука! – пригрозил Табунщиков.

Немой прижух и два раза робко, с заминкой, кивнул, обещая не врать.

Через минуту пальцы его уже вовсю мелькали в воздухе, сплетая нить торопливого, сбивчивого рассказа…

4

Герман явился только наутро, перед самым выездом на шурфы. У Маши он задержался по ее же просьбе – после стычки с валькириями и своего признания на раскопе она была подавлена и не хотела оставаться одна. Благо, таиться им было не от кого: вскоре после ссоры с дочерью Ната ушла и ночевать явно собиралась не дома. «Обиделась… Теперь дня три не появится, как пить дать. Я ее знаю» – сердито пояснила Маша. Потом помолчала и прибавила еще сердитее: «Ну и пусть, так даже лучше». Было, однако ж, видно, что, несмотря на свое напускное безразличие, она все-таки чувствует себя виноватой.

Герман не стал стучаться в калитку и прошел во двор обходным путем. В дальнем конце участка за кустами ежевики в заборе имелась лазейка – две трухлявых, почти полностью сгнивших доски были обломаны снизу, примерно до высоты колена. Получилась дыра, достаточная для того, чтобы там пролез кто-нибудь худощавый. В команде об этой лазейке никто, кроме Германа, не знал; он и сам обнаружил ее совсем недавно и теперь пользовался ею в случае слишком поздних – или слишком ранних – возвращений. Если бы о ней проведали нападавшие, это могло бы существенно облегчить им задачу (хотя последствия штурма, без сомнения, были бы такими же).

У крыльца его встретил Табунщиков, цедивший чай из жестяной кружки. Хмуро глядя по сторонам, он поворачивался всем телом, и пар, валивший из кружки, поворачивался вместе с ним. Увидев Германа, Табунщиков сначала удивился его появлению из ниоткуда, а потом злорадно выгнул мохнатую бровь.

– А! Явился, любовничек! Что, приятно время провел, охмуритель женских сердец?

– Дядь Саш, я вас серьезно прошу, не шутите с этим. Как вам не надоест?

– Ладно уж, – смягчился Табунщиков. – Напали на нас тут, пока тебя не было. А нам бы пара лишних кулаков не помешала!

– Как напали?

– Да вот так! Всей деревней навалились, разве что скотниц своих с собой не позвали. Окно, вон, у бабки высадили, до сих пор ветер свищет. Да как Васька с лопатой выбежал, так у них аж портки взопрели. Спасибо, ростом Бог не обидел.

Табунщиков вкратце рассказал о нападении. Свою роль он, конечно, немного преувеличил: так, по его словам выходило, что он не только не опоздал на драку, но и сражался в первых рядах. Не забыл он и про немого, вчера же отпущенного на свободу; незадолго перед этим его активно обсуждали за столом.

– Допросили мы его. Володька по-ихнему, по-глухонемому, оказалось, понимает. Лингвист-переводчик!

– Ну?

– Ну! Говорит, пацан их какой-то подбил, из местных. Наврал им с три короба, что мы на клад хазарский покушаемся, они и осерчали. И так мы им целый месяц глаза мозолим, а тут еще клад. Дался он им, краеведам-любителям.

– Пацан, говорите…

– Ну да. Бегает тут какой-то вертлявый, науськивает этих поганцев. Кому рюмочку поднесет, кого сигареткой уважит. Шур-шур – шаркает по ушам. Прямо мелкий бес какой-то.

По ступенькам сбежал Юра, салютовал Герману и пошел заводить машину. Табунщиков проводил его нахмуренными бровями. Всякий раз, когда он отхлебывал чаю, те почти свешивались в кружку длинными мохнатыми кисточками.

– Алексеич велел поодиночке по хутору не ходить. Тебя это, между прочим, тоже касается.

– Ничего, за меня не переживайте.

– Ну, переживайте не переживайте, а приказ есть приказ…

Сообщил Табунщиков и другую важную новость: немого путем угрозы, внушения и частично подкупа удалось переманить на свою сторону. Тот вызвался предупредить команду, если чекалинские еще чего-нибудь замыслят.

– Сторож он музейный, шукает тут по-над крепостью, чтобы камушек хазарский не сперли. Сам на окраине живет, в заброшенном доме, вроде как и не совсем чекалинский. Алексеич ему сигарет сунул, зеленую отстегнул, обещал и спосля в долгу не остаться. В общем, к нам он перекинулся, с потрохами. Потрохов там, правда, немного, да какой уж ни есть. Но и сам не прост: табачок-то взял, а бумажку назад вернул. Тоже – гордый, зараза. Говорит, его чекалинские обижают, вот он, мол, и хочет им отомстить. Убогий он какой-то, его тут всяк, кто хочет, ногой лягнет. Он, дескать, и в атаку со всеми пошел,