Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Пойдём, пока сюда не явились чекисты, – сказал Ушац, уводя Анну Павловну от обрыва.

Дома было тепло, славно. Дешёвая люстра, старые шкафы, кружевные салфеточки казались уютными. На столе, неубранная, стояла большая чашка с красными маками. Красное стёганое одеяло было домашним, деревенским. На него захотелось лечь, подремать. Ушац лёг поверх одеяла. Позвал Анну Павловну.

– Сядь рядом. Расскажи мне какую-нибудь сказку.

– Какую? Не знаю сказок.

– Ту, которую тебе рассказывали в детстве.

– Про синицу, что тихо за морем жила? Про девицу, что за водой поутру шла?

– Расскажи про синицу.

Анна Павловна села рядом с Ушацем. Он взял её большую теплую руку, поцеловал. Не выпускал, положив себе на грудь.

– Про синицу, – повторил он.

– Ну вот. Жила-была за морем синица. Она была добрая, и дом у неё был ухоженный. В нём было тепло, уютно. Она любила чаёвничать. Пила чай из большой фарфоровой чашки с красными маками.

Ушац слушал. Ему было сладко, на груди его лежала тёплая рука любимой женщины. На столе стояла большая чашка с красным маком. Он дремал, засыпал. Ему чудились перламутровые дали, смоковницы, белые, усыпанные тёплой пылью дороги. Он идёт по белой дороге в лёгких сандалиях. Его голые руки смуглы от солнца. В цветастом шатре под звуки дудок и струн танцует чудесная плясунья в голубом одеянии.

Он проснулся от укола в плечо. Укол был не сильный. Открыл глаза. Над ним склонилось большое белое лицо Анны Павловны.

– Не больно, Лёнечка. Как комарик! Как комарик!

Он смотрел на её лицо, и оно превращалось в циферблат с тёмными цифрами и заострёнными стрелками. Цифры и стрелки осыпались, циферблат опустел, стал как блюдо. Оно превратилось в луну. На луну наползала туча, луна меркла, уходила за тучи и погасла.

Ушац лежал на красном одеяле. Анна Павловна тронула его шею, нащупывая пульсирующую жилку. Отошла к окну, достала телефон.

– Товарищ полковник, докладываю. Пассажир сошёл с поезда.

– Вас понял.

Анна Павловна вернулась к столу и стала мыть чашку с маками, из которой никогда не пила.

Глава шестьдесят вторая

Ирину похоронили на Старо-Марковском кладбище. Тихое, подмосковное, окружённое лесом, оно было закрыто для погребений. И только по слову Кирилла Кирилловича Ахмутова Ядринцеву уступили лесной уголок среди двух высоких елей. На розовом неотшлифованном камне высился дубовый крест, в который, по просьбе Ядринцева, врезали бронзовый образок с Казанской Божьей матерью – той, перед которой Ирина танцевала, вымаливая Ядринцеву жизнь. Во время пожара Ядринцеву обожгло лицо. Липкая горящая пластмасса сожгла щеку. Шрам медленно рубцевался. Стоя под дождём у розового камня с крестом, он чувствовал дождь одной половиной лица. Другая оставалась бесчувственной.

Он уехал в Петербург, чтобы увидеть спуск на воду ледокола «Россия». Остановился в гостинице «Гельвеция». Владелец гостиницы Янус, глядя печальными библейскими глазами, произнёс:

– Петербург рад вам, Иван Степанович. Вы любите Петербург, а Петербург любит вас.

Он остановился в номере, который когда-то занимал с Ириной. Гладил подушку, покрывало, смотрел в окно, где в то утро горела янтарная солнечная полоса. Янтарной полосы не было. Была сырая, мутно-жёлтая, петербургская стена. Ему вдруг показалось, что слабо пахнуло её духами. Он оглянулся, надеясь на чудо. Её не было, и он разрыдался.

Балтийский завод рычал моторами, скрипел кранами, ухал пневматическим молотом, шипел автогеном. Металл кроили, сверлили, секли, буравили, сваривали. Рождались корпуса кораблей, скелеты будущих ледоколов. Один из них, громадный, пугающий мощью, изумляющий совершенством, пленяющий красотой, стоял у пирса среди стальных невских вод. Петербург туманился куполами, шпилями, дворцами, храмами, львами, конями, сфинксами. По чёрному борту белым была выведена надпись: «Россия». Красная, как адмиральские лампасы, полоса шла от кормы к носу. Высилась белоснежная глазастая башня. Из ноздрей свисали многотонные якоря. Ледокол был колун для рубки полярных льдов. Его красота была созвучна полярным сияниям. Он поплывёт сквозь вечную ночь под раскалёнными полярными звёздами.

Ядринцев стоял на смотровой площадке, окружённый именитыми гостями. Депутаты, сенаторы, ветераны труда, адмиралы. Рядом колыхалось, дышало множество людей. Они оставили цеха и пришли на пирс. Было тесно от яйцевидных пластмассовых касок. Весь завод сошёлся на торжество.

Ядринцев чувствовал радостную силу и литую мощь людей, совершивших громадное деяние. Из пылинок, лучей, огненных капель, летучих вспышек они собрали огромный, как гора, ледокол и пришли напутствовать своё детище. Ядринцев был с ними, один из них. Его слабый, исчезающе малый росчерк таился в махине ледокола, послужил его сотворению. Ядринцев был творец ледокола. Множество окружавших его людей были ему не знакомы, но он любил их, сочетался с ними неусыпными трудами, нескончаемым терпением, негасимой верой, которыми сотворён ледокол. Он был участник вековечной русской работы, когда из «топей блат» восходят дворцы и храмы, а из топей истории восходит Россия. Непомерные труды, возводящие Россию, были священны.

Предстоящий спуск на воду был священнодействием. Ядринцев смотрел на чёрно-белый, с алой полосой, ледокол и вспоминал, как Ирина среди огней и лучистых вспышек касалась рукой ледяного железа, и её тепло, красота и женственность таились в непомерной громаде.

Появился директор завода Илья Захарович Волобуев. Шёл трудно, останавливался, тяжкий, с непокрытой головой. Молодые помощники следовали за ним, готовые подхватить. Но он шёл, упрямый, наклонив вперёд голову, борясь с невидимой силой, не пускавшей его к ледоколу. Он и сам был ледокол, разрубавший льды.

Подошёл к невысокому, наспех сколоченному помосту. Над ним висела рында – медный корабельный колокол. Начищенная медь сияла. Свисала привязанная к колокольному языку верёвка. Волобуев ухватил кулаком зыбкий стебелёк микрофона.

– Всем вам, великим людям великого завода, поклон. Вы одолели холод, голод, ненависть, предательство, трусость. Вы совершили подвиг и построили ледокол, какого нет в мире. Ему имя «Россия». Россия идёт сквозь льды, бури, непроглядную ночь к свету, к негасимому солнцу. Поздравляю вас, братья, и обнимаю. Приказываю, ледокол «Россия», нашу хвалу и славу, на воду спустить!

Волобуев схватил свисающую верёвку, дёрнул язык. Рында ахнула. Её негромкий певучий звон полетел над толпой. И откликнулись колокола Исаакия, Казанского собора, Александро-Невской лавры, всё множество церквей, колоколен славило рождение корабля.

Священник кропил высокую, как круча, корму с лепестками винта. Полетела бутылка шампанского, раскололась о борт, обрызгала корабль винной пеной. Сварщики в масках зажгли шипящие звёзды своих аппаратов, стали резать стальные канаты, удерживающие корабль. Канаты лопнули, ледокол шевельнулся, медленно сдвинулся, заскользил, тяжко, как гора, ухнул в невскую воду.

Вода распахнулась, отхлынула и вернулась, обняв ледокол, как обнимала другие русские корабли – вёсельные галеры, парусные