На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

Во мгновение ока Нил Селедкин слетал в соседнюю комнату, где было три буковых стула, и принес один из них. Флегонт усадил вдову на стул, сделал тетке Фекле гримасу с кивком головы и тихо произнес себе под нос:

– Эх, ворона!

Вдова обмяла на себе руками платье, облизнула губы и проговорила:

– Погода на дворе просто ужасти. Снег так и крутит. Ужасти, что снегу навалило.

– Завтра Павла Исповедника. На Павла Исповедника снег, так примета есть, что вся зима снежная будет, – откликнулся отец Флегонта Никифор Иванович, погладив бороду. – А это для озимых хорошо.

– Травы также будут хорошие, – прибавил дядя Наркис и крякнул.

– Елена Парамоновна, вам чайку сначала или закусить прежде прикажете? – суетился около вдовы Флегонт. – Маменька, ставьте на стол поросенка-то! – махнул он матери.

– Нет, я прежде чаю… Только, пожалуйста, с лимоном, – отвечала вдова.

– В один момент-с! Маменька! Чаю! Пожалуйста, поскорее.

Но вместо матери Флегонта чай уж подносил ей на подносе Нил Селедкин. Рядом с чашкой чая лежал нарезанный лимон на блюдечке.

– С приятством кушать… – произнес Селедкин, когда вдова взяла чашку и положила в нее кусок лимона.

– Мерси вам… – отвечала она.

– А с вареньицем внакладку? – предложил Флегонт. – Прикажете?

– Приелось варенье-то уже… Мерси… Лучше я кисленького…

Она начала пить чай, прихлебывая с ложечки.

Окружавшие ее гости молчали. Наконец староста выпалил:

– Папашенька ваш, Парамон Вавилыч, здоров ли?

– Мерси. Нога у него что-то… Всегда к погоде… Так прилег он на лежанку топленую, когда я уходила. Приказал вам кланяться, – кивнула вдова Флегонту.

– А мамашенька? Как ее здоровье? – осведомился мелочной лавочник.

– Ну, та уж совсем сырая женщина. Вот надо будет послать к ней Федосью, а то лампадку некому будет на ночь затеплить. Федосья! Ты уходи! – обратилась она к работнице, все еще стоявшей около дверей. Оставь фонарь и иди.

– Дозвольте, матушка-хозяюшка, еще чуточку посмотреть на гостей, – стала просить работница. – Я самую малость.

– Уходи, уходи. Маменьке надо на ночь ноги спиртом натирать. А обратно меня кавалеры проводят с фонарем. Надеюсь, вы, господа?.. – обратилась она к Флегонту и Селедкину.

– С превеликим удовольствием, Елена Парамоновна! – откликнулись те оба.

Мало-помалу, однако, старостиха и лавочница оживились и полезли к Елене Парамоновне смотреть ее браслетку, надетую на руке.

– Хорошенькая браслеточка на вас… – проговорила лавочница.

– Покойный муж подарил, когда у меня девочка родилась, – отвечала вдова.

– А бляшечка-то эта открывается? – задала вопрос старостиха.

– Это медальон. Там мой портрет, когда я была в девушках. Иди, иди, Федосья! – сказала вдова опять работнице.

– Гостинчика бы мне, хозяюшка…

– Вот, вот тебе, и уходи с Богом! – сказал Флегонт, взял кусок сладкого пирога и два пряника и передал работнице.

Та поблагодарила и удалилась.

– А что ж вы музыку-то? – напомнила она Флегонту.

– Ах да… – встрепенулся тот. – Елена Парамоновна прислала давеча для услаждения гостей музыку, и вот я сейчас заведу органчик.

Он отправился в соседнюю комнату, и оттуда через несколько минут раздались тихие звуки органчика, наигрывавшего «Стрелочка».

– Вот так фунт! – восторженно воскликнул лавочник. – Погромче бы немножко, так совсем как в трактире. Чудесно… Очень чудесно!..

– И как громко и явственно нажаривает! – прибавил староста и стал подпевать:

Как-то летним вечерком, вечерком,

Шли подруженьки леском… да лесочком.

Вдруг из чащи леса, из чащи леса

Идет стрелок…

Но старосте уж стала подтягивать одна из девушек:

Идет стрелок, Большой повеса.

Куда они, туда и он.

– Девушки! Да что ж вы! Ведь знаем эту песню, так давайте вместе!.. – воскликнула она, обращаясь к подругам.

И девушки подхватили хором:

Страшно стало им его,

Все боялись одного,

Одного, одного… Да

И скорее тягу…

К хору присоединился и Нил Селедкин и стал выводить слова песни легоньким тенорком, а когда органчик умолк и песня кончилась, весело закричал:

– Знай нас, московских половых! Актрисам в оперетке потрафить можем, а не токмо что нашим деревенским девицам!

Флегонт торжествовал. Он наклонился к вдове и проговорил:

– Каковы наши петербургские-то и московские молодцы! Всех девушек столичным песням обучили, на побывку приезжавши! Не хуже цыганок поют.

XV

Гости встали и пошли осматривать органчик, находившийся в другой комнате. В особенности интересовались женщины.

– Такая махонькая штучка, а как чудесно играет! – дивилась лавочница на ящичек. – Отчего, Николай Автономыч, вы мне такую не купите?

– Да ведь тятенька… Из его рук смотрим, – отвечал лавочник.

– Хитрая штучка, очень хитрая! – рассматривала музыкальный ящичек старостиха.

– Механика… Все на механике действует, – пояснил ей староста. – Там внутри разные манеры и зубчики… А заведешь машинку – ну, и играет.

– Чудеса! – покачивала головой тетка Фекла и тяжело вздохнула. – Не будь у зятя в доме, сказала бы я прямо, что от нечистой силы.

Дядя Наркис объяснил своей невестке, стоявшей перед ящиком разинув рот от удивления:

– А в Питере такие органы по трактирам, так даже с трубами и с барабанами. Гремит, как военная музыка.

– У нас в Москве в одном трактире так есть даже с пушкой, – прибавил Нил Селедкин.

– Господи Иисусе! И стреляет! – дивилась баба.

– В лучшем виде. Сначала колокола, а потом – бум!

– Матушки мои! Ведь эдак прострелить человека может?

– Холостой заряд. А купцы это обожают. Сидят и ждут выстрела. А как выстрелит – чокаются, пьют и закусывают.

– Хоть бы раз поглядела я на эту Москву, хоть одним глазком! – вздыхала невестка дяди Наркиса, но тот тронул ее за плечо и сказал:

– Ты лучше сходи-ка домой да посмотри, что дома делается, а младшую невестку пришли сюда. И ей надо погостить.

– Позволь, батюшка, хоть еще малость посидеть. Я чуточку.

– Довольно, довольно! Забирай ребенка и уходи. Да присылай Акулину.

Невестка, чуть не плача, накинула на себя шугай, взяла ребенка и удалилась с пира, в то время когда Флегонт только что начал откупоривать бутылки с пивом, а Елена Парамоновна перевела вал музыкального ящика, и тот заиграл арию из «Риголетто».

Полились грустные звуки «Мизерере».

Староста, успевший уже выпить вместе с мужской компанией по стаканчику водки, покачивал головой и говорил:

– А уж вот эта музыка что-то не того… Что-то уж очень жалобно…

– Есть тот грех… – поддакнул лавочник. – Я даже так считаю, что на манер как бы за хвост щенка тянут и он визжит. – Лавочник сказал и тотчас же расхохотался на свои