На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

– Авось Бог поможет, и скоро переедете туда, Елена Парамоновна, – проговорил Флегонт.

– На крыльях бы туда полетела. Я часто думаю: отчего это у меня нет крыльев?

Вдова сказала это совсем с наивностью молоденькой девушки и облизнула губы.

Пауза. Наконец Флегонт посмотрел по сторонам и тихо произнес:

– Как у вас чисто! Я тоже чистоту люблю.

– Что? – переспросила вдова. – Что вы сказали? Канарейки трещат, и я ничего не слышу.

Действительно, в это время неистово трещали, стараясь перекричать друг дружку, две канарейки, подвешенные в клетках на окнах.

– Я говорю, Елена Парамоновна, что у вас очень чисто в квартире и я сам чистоту обожаю.

Опять пауза. Вдова нюхала цветок герани. Флегонт подумал, что бы ему еще сказать, улыбнулся и произнес:

– Смотрю на вас и на цветок и не могу решить, что прекраснее, – цветок или вы!

Вдова вспыхнула и отвечала:

– Ах, какой вы насмешник! Я считаю это за насмешку.

– Боже избави! Я прямо от чистого сердца! – воскрикнул Флегонт. – И я даже так считаю, что вы, Елена Парамоновна, даже много прекраснее.

– Ах, оставьте, пожалуйста!

Снова пауза. Флегонт вынул из кармана красненький фуляровый платок и отер им сильно выступивший пот на лбу и подумал: «Надо начинать насчет любви… Чего робеть-то! Она ждет с полным чувством».

Он поправился на стуле, приложил руку к сердцу и сказал не без волнения:

– Я, Елена Парамоновна, прилетел к вам на крыльях Амура…

– Что? Говорите погромче. Фу, как несносно канарейки трещат!

– Я прилетел к вам на крыльях Амура… – повторил Флегонт. – Прилетел, чтоб признаться вам в любви…

– Что вы! Что вы! – замахала руками вдова и отодвинулась от него на диване. – Разве так можно!

– Отчего же-с? Я человек полированный, петербургский и желаю все это руководство сделать, как в романах, на современный манер. Вы также дама полированная.

Вдова потупилась и усердно нюхала цветок.

– Позволите продолжать? – спросил почтительно Флегонт.

– Что ж, говорите. Уж что замахнуться, то и ударить, – отвечала вдова, не смотря на него, и незаметно подвинулась к нему на диване.

Флегонт продолжал:

– С самого первого раза, как я увидал вас, стрела любви пронзила мое сердце.

– Ну, уж вы наскажете! Будто это правда? – послышался ответ.

– Истинно говорю, Елена Парамоновна… и готов даже побожиться. Сейчас умереть, при первом взгляде я был как пронженный насквозь и вот уж две-три ночи не сплю спокойно. Как привидение, стоите вы передо мной…

Вдова молчала и еще ниже нагнула голову, прижимая к носу цветок.

– Как привидение, ваш лик… Конечно, если бы я был человек ученый, я должен был бы все это стихами…

– Зачем стихи? Я и без стихов вам верю… – пробормотала вдова. – Но боже мой, как канарейки кричат!

– Это даже лучше. Они радуются нашему счастью.

– Вы думаете? И ведь удивительно: пока вы не пришли – молчали.

– Это знак пронзительной любви. Я жду ответа, Елена Парамоновна!

Вдова подумала и, не поднимая головы, пробормотала:

– Мне стыдно… Но теперь и я скажу вам, что влюблена в вас… очень влюблена.

– Богиня! Тогда позвольте обнять вас и сделать жаркий поцелуй любви…

– Нет, нет. Погодите покуда… – отодвинулась вдова и спросила: – Вы что же, вы сватаетесь за меня?

– Я-с? Прямо без всяких сватов прошу руки и сердца… По-современному-с… Как в романах… Как в театрах…

– Я… согласна… – выговорила после некоторой паузы вдова.

– Если так, то пожалуйте…

Флегонт схватил ее за руку, притянул к себе и чмокнул в губы. Но тут она вырвалась, шепча:

– Постойте… Дверь скрипнула. Кто-то подсматривает. Это, должно быть, Федосья, подлая.

Вдова поднялась с дивана и распахнула дверь. В прихожей раздались скорые шаги босых ног.

XIX

– Ну, так и есть… Она… Федосья подсматривала и подслушивала, – проговорила вдова, запирая дверь, и, щелкнув щеколдой, подошла к Флегонту. – Нигде, никак не скроешься.

Затем она совсем уже смело подсела к нему, улыбнулась и сказала:

– Теперь давайте и я вас поцелую. Я ведь ужасти как пронзительно в вас влюблена.

И она взасос поцеловала его, даже чмокнув.

– Надо теперь вашему папеньке и маменьке об этом объявить, – произнес Флегонт.

– Да, да… Непременно. Как встанут они, так и скажем им.

– С вашим папенькой мне даже придется отдельно поговорить.

– Насчет приданого? Понимаю. Послушайте… Вы даже хорошенько поговорите с ним и вообще посмелее. Я прямо вам говорю: он жох, – предупредила Флегонта вдова. – Жох… И вы хорошенько на него наседайте.

– Я, Елена Парамоновна, должен это сделать-с, – отвечал Флегонт. – Должен потому-с, что, кроме того, что я чисто одемшись, у меня нет ничего ни кругом, ни около.

– Да, да… И вы знайте, что я непременно хочу жить в Петербурге.

– А если жить в Петербурге, то пусть он ресторан мне в Петербурге снимет или трактир.

– Требуйте, требуйте. А если он не будет на что-нибудь соглашаться, то уж тогда я буду просить и плакать начну, – сказала ему вдова.

– Опять же, и насчет меблировки нашей квартиры… Я люблю чистоту и порядок, Елена Парамоновна, – продолжал Флегонт.

– Выговаривайте, выговаривайте. Все выговорите. И просите, чтобы он вам ерестик приданого на бумаге написал. Маменьку вы не троньте. Она у нас в доме ничего не значит. Она у нас в доме все равно что курица. А на папеньку вы хорошенько наседайте. Удивительно только, что они до сих пор не встают, – прибавила вдова и покачала головой.

– Подождем! Пусть их спят, – сказал Флегонт. – Выспятся хорошенько, так добрее будут. А я вам, Елена Парамоновна, прямо скажу, по-современному: не взять мне за вами хорошего приданого, так нам жить в Питере будет нечем. Ведь здесь в семью к нам вы не пойдете?

– Боже избави! Нет, нет, голубчик! Вы уж ежели что, то документ от него требуйте, – прибавила вдова тихо. – Вексель. Вы его не жалейте, если вам правду сказать, то у него даже мои деньги есть. То есть не мои, а моего покойника мужа. Когда он обанкротился и папенька за него по двугривенному за рубль платил, то у папеньки много мужниных денег к пальцам прилипло. Вы понимаете, как это и что? – спросила она Флегонта.

– Да как же не понимать. Не маленький. Но как это они, ваш папенька с маменькой, могут спать при таком крике канареек! – удивлялся Флегонт.

– А вот подите ж вы… Папенька говорит, что под канарейку он даже лучше спит.

Флегонт помолчал и сообщил:

– Я должен у вашего папеньки трактир требовать и