На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

– Должен дать, должен, – кивнула вдова ему, прислушалась и сказала: – Ну вот… заскрипела кровать. Это значит, что он встает. Сейчас я ему скажу, что вы здесь.

Вдова отправилась в другую комнату.

Минут через пять она вернулась вместе с отцом. Старик Размазов был в жилетке поверх розовой рубахи навыпуск и в войлочных туфлях.

– Здравствуй, здравствуй. Спасибо, что наведался, – проговорил он, подавая Флегонту руку, но не пожимая его руку. – Слышал я, какой ты вчера бал закатывал. Дочь говорит, что бал был на отличку, совсем на питерский манер.

Флегонт развел руками и отвечал:

– Какая же может быть отличка при нашей скудости, Парамон Вавилыч.

– Ну, все-таки. Всякий, разумеется, по одежке протягивает ножки. Но дочь хвалит.

Вдова потупилась перед отцом и сказала:

– Флегонт Никифорыч, папенька, сейчас ко мне посватался и просил, чтобы повенчаться.

– Ты? – возвысил голос старик, и заспанное лицо его просияло. – Ну что ж… очень рад… даже очень рад… Поздравляю. Признаться, я даже сам хотел предложить тебе. Думаю: он, может статься, не посмеет, так сем-ка я сам. А ты уж и посватался! Только как же ты это без сватов? Ведь эдак нас осудить могут.

– Сватов поить надо-с. Лишнее угощение… Опять же, подарки… – отвечал Флегонт.

– Верно-то верно. Но только не по-людски, братец ты мой.

– Сам-с… Весь тут… Сам и жених… Сам и сват.

Флегонт ударил себя в грудь.

– Так что ж… Надо матери сказать, – проговорил старик Размазов и крикнул жену: – Мавра Алексеевна! Иди-ка сюда! Радость объявлю… Ну а ты что ж, Алена, ему сказала? Не отказала, разумеется?

– Могу ли я препятствовать, если такой хороший человек… Я с радостью и даже с восторгом.

Старик покрутил головой и произнес:

– Ох, бабы, бабы!

Показалась старуха Мавра Алексеевна, шагая расхлябанными ногами, низенькая, полная, с широким лицом без бровей, с безжизненными глазами.

– Вот жених и невеста… – указал жене Размазов на дочь и Флегонта.

– Да что ты! Да неужто? Да как же это так? Ах, господи! Вот уж… Ох, ох… голубчики… Но как же это так вдруг?.. Сваты-то где?

– Без сватов, маменька-с, по полированной питерской моде-с, – отвечал Флегонт.

Старуха между тем плакала, целовала дочь и прижимала ее к груди.

– Поди и ты, милый… Болезный ты мой… – обратилась она к Флегонту, протягивая руки, и уж навзрыд заливалась слезами.

– Не реви, не реви! Чего ты ревешь-то, – останавливал ее старик. – Брось! А лучше вот образом сейчас благословить их. Сем-ка я икону со стены сниму.

Старик направился в угол за иконой, но Флегонт его остановил:

– Позвольте, Парамон Вавилыч… Икона потом-с… А прежде всего я с вами переговорить должен… потому человек я бедный…

– Насчет приданого? Не обижу. Неужто я враг дочери! – отвечал старик и лез на стул, чтобы снять со стены образ. – Становись, Алена, рядом с женихом.

– Нет, уж позвольте-с… – стоял на своем Флегонт. – Всему этому мы вам верим, но все-таки я должен уговориться, потому тут на всю жизнь.

– Пустяки. Нарядов у ней всяких хоть отбавляй, а насчет денег не обижу… Становись.

– Не могу-с. Если не подойдет по вашей смете, то зачем же я после вашего благословения пяченый купец буду, – упрямился Флегонт. – После благословения пятиться нельзя. Я, Парамон Вавилыч, человек честный.

– Не будь ты честный, за тебя бы и не отдавали. Поверь, что про тебя и в Питере мы уже все узнали у твоего хозяина и выведали.

Старик Размазов стоял уже с иконой в руках, но Флегонт от него пятился.

– Мне, Парамон Вавилыч, прежде всего, трактир в Петербурге нужен, чтобы жить как следует с вашей дочкой Еленой Парамоновной, – говорил Флегонт. – Опять же, и ваша внучка Леленька будет при нас.

– Вот на трактир-то я тебе и дам денег. Ну, иди сюда, Елена, подходи.

– Честь честью надо уговориться, Парамон Вавилыч. Вот чайком меня попотчуете, за чаем и поговорим, – стоял на своем Флегонт.

– Что за упрямый человек!

– Да нельзя же, папашенька, без уговора, – поддержала Флегонта дочь Размазова. – Ведь потом нам без вашей помощи уж жить придется. Не все ли вам равно, сейчас нас благословить или через час!

– Ты-то чего, дура! – огрызнулся на нее отец.

– Я, Парамон Вавилыч, прежде всего честный человек. Дайте прежде уговориться. Уговор лучше денег, – еще раз сказал Флегонт.

Старик положил на стол икону и махнул рукой.

– Ну, будь по-твоему, – проговорил он, покачал головой и прибавил: – Однако ты тоже парень того… Ой-ой какой!

XX

Подали самовар. Елена Парамоновна тотчас же стала заваривать чай. Старик Размазов сказал ей:

– Алена! Хоть сватовство-то, по совести говоря, у нас и не по-людски велось, а все-таки жениха-то спрыснуть надо. Там у нас есть вино в чулане, так тащи бутылку лиссабона, – вот мы и поздравим вас. Да пастилки клюквенной на закуску тащи. Правильно я, жених? – обратился он к Флегонту.

– Прежде, Парамон Вавилыч, надо уговориться, а потом уж и все эти церемонии начнем, – отвечал Флегонт, улыбаясь.

– Дался ему этот уговор! Словно с ворогом каким, а не с будущим тестем. Ну да ладно. Тогда уж давай на счетах.

Старик сходил в другую комнату и вернулся с большими конторскими счетами и положил их на стол.

– Присаживайся к столу-то и смотри, что я буду класть, – проговорил он Флегонту и, когда тот сел, отделил на костяшках пять тысяч и сказал: – Вот наша ассигновка.

– Это то есть на все про все? – спросил Флегонт.

– Само собой, – ответил Размазов. – Кроме тряпок, разумеется. Наряды у ней всякие есть. Столько, что хоть отбавляй. От белья комод ломится.

Флегонт покачал головой.

– Маловато, Парамон Вавилыч, – произнес он.

– Пять-то тысяч? Да ты никак белены объелся! Что ты за фигура такая! Что у тебя-то есть?

– Позвольте… Если бы у меня было много, то я бы из-за одной любви женился. А то нам нужно жить.

– Уж вы, папенька, не скупитесь… – начала было вдова, подавая им стаканы с чаем.

Старик взглянул на нее строго, нахмурил брови и сказал:

– Ты-то чего, дура? Вот еще какая выискалась! Ступай за лиссабоном… Уходи…

Елена Парамоновна вышла из комнаты.

– Вы, Парамон Вавилыч, не считайте за все про все. Не надо мне этого… Если так считаться будем, то между нами междометие может выйти. А вы вот как сделайте: вы снимите нам сами в Питере трактирчик, а затем мне на бочку чистоганом две тысячи выложите.

– Да ведь это то же самое и есть, – поднял на Флегонта свои глаза Размазов. – А только мне не хочется самому-то в