На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

Он обнял мать, которая уже плакала и говорила:

– Ну, дай бог, дай бог. А только как же мы-то без работницы останемся? Ведь думали, что женишься, так дома подмога будет, а это уж не подмога.

– На все про все хватит. На все выговорил. Для всех выговорил. И на подмогу вам выговорил, – сказал Флегонт и крикнул на мать: – Да чего вы ревете-то?! Другая бы в ладоши хлопала и «ура» кричала, а вы плачете. Или уж у вас глаза на мокром месте поставлены?

– Да я не с печали. Я с радости, голубчик, – отвечала мать, отирая слезы ситцевым рукавом платья. – Опять же, ведь это судьба твоя. Накануне судьбы. Какая еще попадется.

– Сколько взял-то? Ты мне скажи, сколько приданого-то ты за ней выговорил? – спрашивал Флегонта отец, слезший уже с печи и босыми ногами ходивший по избе за Флегонтом, снимавшим с себя пиджак, жилет и вешавшим все это на гвоздь.

– Семь тысяч. Семь тысяч. И это уж на все про все! – отвечал сын.

– Рублей?! – воскликнула мать.

– А то копеек, что ли! Мы копейками, маменька, не берем. Не того мы сорта мужчины.

– Да зажигайте вы огонь-то! – кричал отец. – Чего впотьмах топчетесь? Танюшка! Где лампа? А ты, Флегонт, садись и все по порядку рассказывай. Семь тысяч… Святители! И какая это уйма денег – семь тысяч!

– Только в обрез. В самый обрез-с, чтобы жить в Питере по-полированному, – отвечал сын.

Таня зажгла маленькую лампу. Флегонт без пиджака и жилета сидел на лавке и рассказывал домашним, как происходило его сватовство у Размазовых.

– Молодец, молодец, что не побоялся так торговаться с тысячником, – одобрял его отец.

– Да чего же мне его бояться-то! Ведь его товар… Ну, не хочешь, и не надо. Ведь они к нам первые, а не мы к ним… И старик очень хорошо понимает, что я вдову беру, а не девушку, и даже с дочкой, – похвалялся Флегонт. – О, он человек очень вразумительный, и, когда мы с ним торговаться кончили, он даже похвалил меня и сказал: «Одобряю… Так и надо… Ты, – говорит, – битка»… Потом кремнем меня назвал.

– Танюшка… Да сбегай ты сейчас к тетке Фекле и объяви ей, что так, мол, и так… К дяде Наркису Ивановичу забеги… – сказала мать дочери, но Флегонт остановил сестру.

– Не надо объявлять, сам сейчас пойду к ним и расскажу, – сказал он, снял с себя красный галстук и стал одеваться по-будничному, то есть надел вместо крахмальной сорочки рубашку-косоворотку, а поверх нее полосатую фуфайку.

– Когда же свадьба-то, голубчик? – спрашивала его мать.

– Да непременно надо в этом месяце сварганить. Чего зевать-то? Ни приданого невесте шить не надо, ни мебели покупать для нашей квартиры, а на все про все деньгами Парамон Вавилыч дает. Ведь семь-то тысяч и мне на енотовую шубу, и на посуду для кухни, и вам на шугай, – пояснил Флегонт. – Повенчаюсь, а перед Рождеством в Питер трактир снимать. Надо поскорей хозяйством заняться, перед Новым годом права выправить.

Флегонт взял шапку, набросил на плечи пальто внакидку и отправился к дяде Наркису.

Дядя Наркис жил всего только через пять дворов. Изба его была новее, чем у отца Флегонта, но сам он жил грязнее, хотя в доме у него были две бабы-невестки. Невестки были обременены ребятами, и все ссорились между собой, отчего дело хозяйства зачастую и плохо шло на лад. Сам дядя Наркис, когда-то тоже питерец, жил теперь безвыездно в деревне обленившимся вдовцом. Как и все бывшие питерщики в деревнях с отхожим промыслом, к крестьянским работам он был не склонен. Сельское хозяйство у него вели одни бабы, и вели очень плохо, и жили все на те средства, которые присылали из столицы сыновья Наркиса, не каждый год заглядывающие в деревню для свидания с отцом и с женами. Приезжая в деревню на побывку, сыновья дяди Наркиса очень мало заботились об доме, а потому в избе его не было ни ситцевых или кисейных занавесок на окнах, ни олеографии в рамках на стенах, ни ламп под абажурами. Мебели почти не было никакой, кроме лавок, полок и столов. Грозный стенной шкафчик заключал немногочисленную посуду, состоящую из расписных чашек, на полке стояла деревянная посуда и грязный старинный самовар. Стены хоть и были оклеены обоями, но сильно ободранными, заклеенными местами картинками из иллюстрированных журналов. Постели невесток были грязны, подушки лежали без белых наволочек, и на постелях этих всегда спали маленькие ребятишки, завернутые в нагольные тулупы. Единственным украшением избы могли считаться стенные часы с большим циферблатом и мешочком с песком вместо одной гири, то и дело останавливающиеся от заползающих в их механизм тараканов и клопов. Рядом с часами, впрочем, висело на стене в рамке без стекла сильно засиженное мухами приказчичье свидетельство дяди Наркиса как воспоминание его питерщества.

Когда Флегонт вошел в избу, то услышал рев ребенка. Старшая невестка, расположившись около печки, мыла его в корыте и, кстати, переругивалась с младшей невесткой, которая сидела рядом с дядей Наркисом на лавке у стола и при свете маленькой жестяной лампочки рассматривала вместе с ним раскрашенные иллюстрированные журналы, привезенные из Петербурга Флегонтом и данные дяде на прочтение. Дядя Наркис был в серебряных круглых очках и рассказывал что-то невестке, тыкая пальцем в картинки. На Флегонта так и пахнуло запахом грязных пеленок и мокрой овчины. Молодая и красивая младшая невестка дяди Наркиса Акулина сидела облокотившись обеими руками на стол, положив на ладони голову и с большим любопытством слушала, что рассказывал ей свекор. Она была куда чище и наряднее одета, чем старшая невестка. На шее ее были даже янтарные бусы, а на голове шелковый платок. Дядя Наркис любил младшую невестку и отдавал ей предпочтение перед старшей. Она пользовалась большей свободой в доме благодаря свекру, всегда принимавшему ее сторону, за что старшая невестка ее ненавидела и постоянно ссорилась с ней. Видя такое предпочтение младшей невестке, злые языки в деревне обвиняли дядю Наркиса в том сильном грехе, который изрядно присущ нашим русским деревням с мужским отхожим промыслом, грехе, который известен в этих деревнях под именем снохачества. Озлобленные пьяные односельцы зачастую бросали упрек в этом грехе далее прямо в лицо дяде Наркису, но был ли дядя Наркис на самом деле виновен в этом – ничем было доказать нельзя.