Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

здраво: суть не в том, какой оказалась смерть, а какова была жизнь. И хотя жизнь его оказалась недлинной, но в целом, сказал себе Саморядов, ему нечего стыдиться. За исключением, пожалуй, одного случая. В годы студенческой юности он заставил Лену Ромашину, девушку девятнадцати лет, с которой находился в близких отношениях и которая была влюблена в него до умопомрачения, сделать аборт. Саморядов учился тогда в институте на втором курсе, и ребенок мог стать в его жизни серьезной обузой, мешающей достижению целей, которые он себе поставил. Лена долго противилась его требованию, постоянно плакала… Но когда Саморядов заявил в категорической форме, что если она оставит ребенка, то он уйдет от нее, Лена пошла и сделала аборт. После чего у нее начались проблемы со здоровьем. И тем не менее Саморядов все же бросил ее через полгода, хотя обещал этого не делать. Впоследствии он не раз с душевной болью думал о том, что напрасно заставил девушку прервать беременность, и очень сожалел о своем тогдашнем поведении. Ну, родила бы она – и ничего страшного не произошло бы. Ну, расстались бы они, как это потом случилось, но у Лены был бы ребенок. А так после этого аборта Лена лишилась возможности рожать. Как-то Саморядову приснился нехороший сон. В том сне он ходил по улицам незнакомого города, а за ним следом неотступно шел голый окровавленный ребенок лет пяти и время от времени спрашивал его: «Это ты заставил мою маму убить меня?» Саморядов хватался за голову, убегал в подъезды, резко сворачивал во дворы, прятался в кустах, пытаясь сбежать от ребенка, и когда казалось, что ему удалось оторваться от него, окровавленный малыш вновь возникал за спиной со своим вопросом: «Это ты заставил мою мать убить меня?» В какой-то момент Саморядов не выдержал и закричал, обращаясь к ребенку: «Ну прости меня! Прости! Я был молод, глуп! Многого не понимал!» Люди, находившиеся на улице, мужчины и женщины, молодые, старые, с осуждением смотрели на Саморядова. «Что значит – прости?!– не понимали они.– Ребенок в крови, его срочно надо отправить в больницу, а не таскать за собой по городу!» Саморядов болезненно кривился: «Я не таскаю его, он сам, сам… И потом, он уже мертв… Это мертвый ребенок…» – «Так это вы убили его?» – пугались прохожие. Не имея больше сил выносить все это, Саморядов остановился на мосту, пролеты которого тянулись над широкой мутной рекой, прикинул расстояние до воды и, выдохнув воздух из легких, бросился головой вниз. И когда он ушел под воду, проснулся в холодном поту. И с облегчением подумал: слава богу, это был сон!

В немалой степени приходу Саморядова на работу в школу на должность учителя рисования способствовали его внутренние терзания, связанные с тем, что он заставил Лену сделать аборт, в результате чего была оборвана зарождающаяся человеческая жизнь. Саморядову думалось, что его работа в школе с детьми в какой-то степени смягчает его вину.

Саморядов перевернулся на другой бок. В очередной раз в памяти стали возникать отдельные эпизоды того дня, который он провел на Лубянской площади у Соловецкого камня. Он вспомнил себя говорящим у микрофона, увидел множество глаз, смотревших на него. Вспомнил, что когда отошел от микрофона с чувством выполненного долга, то достал из кармана блокнот и карандаш. Ему страстно захотелось зарисовать некоторые лица из числа присутствовавших на акции граждан, лица, полные благородства и решимости. И вот тут ему на глаза попался тот парень в бейсбольной кепке, который с ненавистью смотрел на него. У Саморядова возникло желание, в противовес благородным лицам, зарисовать и это лицо, лицо стукача и противника всех этих интеллигентных, неравнодушных женщин и мужчин. Саморядов стал зарисовывать лицо парня, и тому это не понравилось. Наверное, он подумал, что при совершении им каких-либо провокационных действий в толпе митингующих рисунок вполне может стать чем-то вроде доказательства его присутствия на акции и причастности к провокации. И, вероятно, по этой причине парень в бейсбольной кепке крутил головой, отворачивался от Саморядова. Но уйти не спешил. Возможно, не мог, в силу того, что выполнял указание начальства и следил за кем-то из тех, кто находился поблизости. Завершив набросок, Саморядов принялся рисовать других… И вновь в его памяти возник эпизод, когда он, выйдя с покупками из супермаркета, почувствовал, что кто-то идет за ним по пятам. Не сразу Саморядов сообразил, что это тот самый неприятный парень, которого он видел на Лубянке. Правда, теперь на голове у того была не бейсболка, а какая-то дурацкая вязаная шапочка – видимо, для конспирации… Потом последовал проход к подъезду дома, в котором Саморядов жил, и удар чем-то тяжелым по затылку… «Почему он мне нанес удар, как выяснилось, обрезком трубы? – задавал себе вопрос Саморядов. – Чтобы забрать рисунок со своим изображением?.. Неужели только из-за этого?»

После очередной попытки восстановить некоторые детали последнего дня своей жизни, Саморядов стал размышлять о том, каким образом, находясь в вагоне, где не работают смартфоны и стоят часы, получать информацию о ходе времени. Казалось бы, зачем ему в нынешних реалиях знать ход времени? Но, как это ни покажется странным, Саморядову хотелось знать течение суток, когда утро переходит в день, а день в ночь. Без знания этого ему просто было не по себе. Просидеть в безвременье оставшиеся пять – или сколько там? – суток было мучительно. Если бы за окном был нормальный световой режим, было бы проще. Что бы такое придумать, размышлял он, чтобы определить точку отсчета и последующую фиксацию времени? Саморядов вспомнил, что у него в бумажнике лежит карманный календарь на текущий месяц. Можно в нем зачеркивать числа. Но как рассчитать, когда сутки начались и когда они закончились?.. Так ничего и не придумав, Саморядов уснул.

Наташа проснулась первая. Убедившись, что Матильда еще спит, она лежала некоторое время без движения, слушая стук колес, который аккомпанировал ее невеселым мыслям. Думая о дочери, муже, о других близких, она уже не плакала, а лишь тяжело вздыхала, понимая, что ничего изменить нельзя и дальнейшая жизнь ее родных пройдет без нее. Ей захотелось взглянуть на портрет дочери, нарисованный Саморядовым, он стоял на столике напротив ее головы, прислоненный к стакану. Но она не решилась включить ночник, чтобы не будить Матильду, и отложила момент любования лицом дочери до той минуты, когда сестра проснется.

Наташа поднялась с дивана, надела платье. На ощупь нашла полотенце, мыло, зубную щетку и отправилась в туалет умываться.

Уже в туалете, когда она