Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

⁂

В свое время Зину поразило, что Павел не только допускает, но и считает необходимым рукоприкладство в воспитании мальчиков.

– Пойми! – говорил он. – Мужчины уважают силу, а мальчишки часто только ее и понимают. Меня мама десяток раз стыдила и уговаривала не воровать яблоки в соседском саду. А отец один раз выдрал – сразу невкусными те яблоки стали. Ты меня осуждаешь, что я за драки их не виню. Но мальчишки должны драться! Ведь они во дворе или в школе – как в стае молоденьких волчат. Не научатся сейчас давать сдачи, не дрейфить, не бояться боли – потом уже никогда не научатся. Другое дело, чтобы не задирались первыми, не считали кулак главным аргументом. Они между собой из-за какой-нибудь ерунды сцепятся, ты в обморок падаешь – ах, вы не любите друг друга! Зина, при чем здесь любовь? Они же неразлейвода, а драться натура просит. Не губи нашу натуру, Зина.

⁂

Петров чинил расправу в комнате мальчиков на втором этаже – так орал, что соседи за триста метров могли слышать. Зина с дочерью внизу, в гостиной, сидели в обнимку на диване.

– Никаких оправданий! – кричал Петров. – Нет у вас оправданий и быть не может! Думаете, я вам лекции о вреде никотина читать буду? Про убитую лошадь? Я вам покажу лошадь! Снимайте штаны!

Пауза, секундная тишина. Петров вынимает ремень из брюк, поняла Зина.

Вжик!! – звук удара. Зина застонала. Маняша скуксилась, собралась плакать. Вжик! Вопли детей. Вжик! Крик: «Папа, мы больше не будем!» Вжик! «Папа, прости! Честно!» У Зины сжалось сердце: изверг, лупит со всех сил, мог бы и понарошку.

– Маня, не плачь! – сказала она дочери. – Папа сейчас прекратит.

– А я и не плачу! – Маняша пыталась пустить приличествующую моменту слезу, но у нее не получилось – отвлекали подарки в углу. – Я, мамочка, не курила, и папа меня наказывать не будет. И еще не я стреляла из рогатки по прохожим.

– Поняла, доченька, – быстро заговорила Зина. – Братики стреляли, но ты не говори об этом сейчас папе. Хорошо?

Петров спустился по лестнице красный от гнева, взлохмаченный, со сложенным ремнем в руках. Молча прошел в спальню. Зина бросилась наверх.

В комнате мальчиков, как снежинки, кружили перышки пуха. Распоротая подушка лежала тут же на кровати. Зина облегченно перевела дух: он бил по подушке!

Возбужденные Саня и Ваня хвастались боевыми ранениями:

– Меня та-а-ак больно по руке задело!

– А меня еще больнее по ноге!

У Зины пропало желание броситься к сыновьям с утешениями, она погрозила им пальцем:

– Вот я вам! Только попробуйте еще раз сигареты в руки взять! Немедленно все убрать и ложиться спать!

Она вернулась вниз. Маняша, свернувшись калачиком, уснула среди подаренных кукол, плюшевых игрушек, кукольных домиков. Зина перенесла дочь, переодела в пижаму, положила в кроватку. Сонная Маняша капризно пробормотала:

– Папа сказку не рассказал.

Папа, Петров, лежал на краю громадной кровати в позе покойника – на спине, руки сложены на груди.

– Конька! – потребовал он у Зины, не открывая глаз.

– Павлик, может, лучше валерьянки?

– Конька, я сказал! Полстакана.

– Поняла, несу. – Она вернулась с подносом, на котором стояли бутылка, хрустальные рюмки и блюдце с нарезанным кружочками лимоном. – Кушать, то есть выпить, подано! – Зина поставила поднос на центр кровати, села рядом по-турецки.

Петров перевернулся на бок, облокотился на одну руку, другой потянулся к бутылке, разлил коньяк по рюмкам.

– Провожая меня в последний путь, – провозгласил он, – не забудь напомнить детям, что они изрядно потрудились, чтобы свести отца в могилу.

– Хорошо, – кивнула Зина. – Типун тебе на язык! Значит, за детей?

Они чокнулись и выпили. Закусывая лимоном, Павел похвастался:

– Между прочим, меня первый раз застукали с сигаретой в семь лет, а не в десять!

– Не переживай, сейчас почти незаметно, что у тебя было тяжелое детство.

– Про тебя тоже, слава богу, перестали говорить, будто я недокармливаю.

Зина обиженно насупилась.

⁂

После вторых родов она поправилась на пять килограммов. По мнению Петрова, килограммы распределились грамотно: у Зины потяжелели и округлились бедра, налились плечи, увеличилась грудь. Из угловатого подростка она превратилась в женщину с мягкими линиями и очертаниями. Но Зина панически боялась растолстеть и с грустью вспоминала свою осиную талию и хрупкие запястья. Петров подтрунивал над ее страхами, но она не находила ничего веселого в лишнем весе.

Сам Петров, бросив после свадьбы – по причине отсутствия свободного времени – занятия спортом, уже через год отрастил небольшой животик и второй подбородок. Возвращение в тренажерный зал прежней фигуры не вернуло, потому что Петров не мог отказаться от вкусных и обильных ужинов, которые готовила жена. «Я не полный, – говорил он о себе, – я солидный корпулентный мужчина».

⁂

– Зинка, перестань дуться! Я тебя буду любить, даже когда ты не сможешь протиснуться в дверь.

– Чему ты, Петров, не научился – так это говорить красивые комплименты.

– Убирай выпивку, стели постель, сейчас начнем процесс обучения.

Сверху раздался грохот: что-то тяжелое рухнуло на пол.

– Это не дети! – ругался Петров, выбегая из спальни. – Это сущее наказание, дьяволята!

Зина бросилась вслед за ним.

В комнате мальчиков по-прежнему кружили перышки, уборку они и не думали делать. Но вдобавок еще «немножко уронили» полки с книгами и компакт-дисками.

С планами на завтрашний день Ваня и Саня могли расстаться. Они проведут воскресенье с газонокосилкой в руках, подстригая траву и убирая оставшийся от гостей мелкий мусор.

Восемь лет назад Зина и Павел собрали всю доступную литературу, связанную со здоровьем и воспитанием близнецов. Чтение привело их к унынию и тихому отчаянию. Об однояйцевых близнецах говорилось не как об обычных детях и самостоятельных личностях, а как о подопытных кроликах, которых природа подсунула для экспериментов, вдобавок наделив одним разумом на двоих. Чего стоили только упоминания о том, как пары близнецов отгораживаются от мира, создают собственный язык и отказываются от общения с окружающими. Или примеры любви-ненависти, которые заканчиваются братоубийством. Разлученные в детстве близнецы, воспитанные в разных социальных условиях, получившие разное образование и профессии, демоническим образом повторяли пристрастие к цветам в одежде,