Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

И вот она протянула мне горсть медяков, добытых тяжёлым трудом, а возможно – вырученных от продажи каких-то скудных пожитков. Когда я не взял медяки, она сильно расстроилась, даже затряслась, – может быть, подумала, что я гнушаюсь слишком жалкой подачкой. Но я решительно объяснил ей, что лечу больных бесплатно, что мне ни копейки не надо. Она в это не поверила.

«Ничего на свете не делается бесплатно, – сказала она. – В священных книгах велено и мулле приносить подаяние. Вы хотите пожалеть мою бедность, но бог не простит меня за то, что я не выполнила обета. Грех останется на мне вечно».

Я признал своё бессилие убедить её, – ведь если ничего не приму, она сочтёт себя обиженной, совесть у неё не успокоится. Тогда я сказал: «Если хотите сделать мне приятное, соберите на Дёме белых лилий и принесите в подарок моей жене», – Мадина и на Чишме была неразлучна со мной.

Она очень удивилась, – разве цветы считаются подарком? «Вы, доктор, наверно, обманываете меня». Тогда я взял с полки книгу, выбрал потолще и говорю: «Если не верите, прочтите, что написано здесь». Как и следовало ожидать, она была неграмотной. Тогда я сам прочитал ей, сочинив в уме подходящий афоризм. «Цветы – лучший подарок благодарного сердца». Она поверила. Я дал ей рубль, чтобы купила гостинцев ребёнку. Она, бедняжка, не знала, что и подумать. Долго стояла в недоумении у нашего крыльца. То посмотрит на деньги, зажатые в ладони, то на наши окна. Потом медленно пошла по улице.

После этого я никогда больше не видел её. Только по утрам у порога нашего дома мы часто находили белые лилии. Мы с Мадиной были уверены, что цветы приносит эта женщина. И по молчаливому уговору даже не пытались подсмотреть за ней, в какие часы она приходит.

Рассказ не кончился на этом.

– Прошло много лет, – говорил Абузар Гиреевич. – В одной из лекций о врачебной этике я привёл этот пример. А когда отмечали мой шестидесятилетний юбилей, студенты подарили мне вот эту штучку, – Абузар Гиреевич развязал кисет и достал изящную стеклянную коробочку. Внутри неё находились белые цветы, изумительно тонко выточенные из слоновой кости.

– Какая прелесть! – любовался Абузар Гиреевич. – Прямо как живые! Даже чудится, будто капельки росы блестят на лепестках… Так вот, друзья мои, эти цветы я передаю вам на всю вашу жизнь. Сберегите их чистыми, незапятнанными. Не прельщайтесь никакими другими ценностями! А когда состаритесь, как состарился я, вручите их самому близкому для вас человеку. Только пусть это будет непременно врач. Может, Гульчечек, может, кто другой… – Абузар Гиреевич протянул коробку Гульшагиде. – Теперешние молодые люди могут назвать эту мою выходку странной. Скажут – романтика, сентиментальность… Ну что ж, я в юности был романтиком и остался романтиком на всю жизнь. Я и сентиментальность признаю, если знать меру. Ведь даже из змеиного яда при должной дозировке получается ценное лекарство. Вот так. Ну, хватит на сегодня поучений.

На следующий день он уже не был так разговорчив; всё грустил и задумывался. А когда вернулась с работы Гульшагида, попросил:

– Привезли бы хоть на денёк Гульчечек. Что-то я сильно соскучился по этой шалунье.

Ближайшее же воскресенье девочка провела в семье. Дедушка не мог нарадоваться.

Так и тянулись дни в жизни старого профессора. Однажды ещё задолго до окончания работы вернулась домой Гульшагида. С ней – Магира-ханум. Обе были взволнованы.

– Отец, мы за советом к тебе, – сказала Гульшагида. – Привезли артиста Николая Максимовича. Состояние очень тяжёлое. Опять сердце. Кардиограмма недостаточно характерна… Как думаете?..

Абузар Гиреевич молча начал одеваться. Как его ни просили, он не хотел слушать. Твердил одно:

– Врач должен быть около больного. Я ещё не так ослабел, чтобы думать только о себе.

Гульшагида обратилась за помощью к свекрови. Но Мадина-ханум лучше знала характер своего мужа.

– Если уж вы обратились за советом к нему, дочка, так теперь никто не удержит его. Только смотрите, чтобы окна в машине были закрыты, не продуло бы его.

По дороге профессор даже упрекнул невестку:

– Смотри, какой нынче чудесный день, а ты хотела держать меня взаперти.

Ворота больницы были открыты. Абузар Гиреевич взглянул из окна машины на густые кроны старых деревьев, вздымающиеся зелёной горой, перевёл взгляд на отдыхающих в тени сада больных, на стройку правого крыла. Машина остановилась у самого подъезда. Словно помолодев, Абузар Гиреевич вошёл в больницу. Тепло поздоровался с санитарками, сёстрами, врачами, которых давненько не видел в служебной обстановке. Потрепал по плечу выбежавшую навстречу Диляфруз. Оказывается, собрался целый консилиум – профессор Фаизов, профессор Николаев и другие. Фаизов и Николаев наблюдали последнее время за здоровьем Абузара Гиреевича. Они удивились его появлению, начали было выговаривать ему, но он, нахмурив брови, отрезал:

– Пожалуйста, к больному, – и зашагал первым, развевая полами халата.

Гульшагида взяла его под руку.

– Отец, не торопитесь, пожалуйста, – шепнула она.

Николай Максимович, с усилием приподняв веки, взглянул на вошедших и снова закрыл глаза. Состояние больного было действительно угрожающее.

– Вы меня слышите, Николай Максимович? Я здесь, дорогой… Держитесь! – говорил Абузар Гиреевич, склоняясь над его изголовьем.

Профессора выслушивали больного, коротко обменивались мнениями, пользуясь латынью. Потом зашли в кабинет дежурного врача.

– Как это ни печально, на мой взгляд, жить больному осталось не больше суток, – заключил профессор Фаизов. – Мы можем только облегчить последние его страдания.

К этому мнению присоединились и другие. Только Абузар Гиреевич, расхаживая по кабинету, не переставал возражать:

– Это сердце знакомо мне, оно многое вынесло, думаю, что перенесёт и это испытание. Во всяком случае, ему нужно помочь не только лекарствами. Не оставлять его одиноким в борьбе за жизнь. Пусть он всегда чувствует около себя врача, человека… – И Абузар Гиреевич начал давать свои указания.

Коллеги отправились по домам, а профессор Тагиров, не слушая настойчивых советов Гульшагиды, остался в больнице. Вскоре он опять направился к больному.

Глаза Николая Максимовича были по-прежнему закрыты. У больного как будто не произошло никаких перемен к лучшему. Но профессор опытным взглядом всматривался в каждую черточку на лице больного. И увидел то, что не было доступно другим.

– Будет жить! – с какими-то особенными интонациями в голосе заключил он, повернулся и зашагал к выходу.

Но вдруг пошатнулся. Гульшагида успела подхватить его и сразу почувствовала, как он тяжелеет.

– Магира Хабировна! – громко позвала она.

Одновременно с Магирой-ханум подоспела и Диляфруз. Втроём они уложили его на пустую койку. Шприц, кислородная подушка – всё необходимое было под руками. Но профессору ничего уже не было нужно. Он умер.

15