Последний доктор - Анна Николаевна Ревякина

доме, если бы не эти странные, неопрятные обстоятельства. Зима и лето смешались в рамках моего жилища и не желают расставаться, как я ни пытаюсь на них воздействовать. Всякая попытка навести порядок заканчивается очередным застреванием. Ведь как только мне приходит в голову отнести что-то в недра шкафа, шкаф тут же вываливает новую порцию вещей, желающих немедленной примерки и дневного света.

В часы же неутолимой боли, когда всё моё существо, кажется, скручивается подобно гигантской пружине, появляется возможность выдворить предметы гардероба с насиженных территорий. Одиночество имеет склонность постепенно разливаться по дому холодными пустотами убранных комнат, демонстрируя их секрет. И тогда я с удивлением обнаруживаю, что цвет обивки стульев в гостиной кремово-лимонный, а не серо-мраморный, как предполагалось ранее, а стол отливает сиреневой краснотой спелого граната, в то время как раньше мне он казался глубоко коричневым. Мебель научилась отвоёвывать свои позиции по мере того, как дятел внутри зуба переходит с партий виолончели на барабанную дробь военных маршей. И совсем скоро не остаётся ничего в моём доме, что напоминало бы о пристрастии хозяйки занимать окружающее пространство, как о способе борьбы с нечеловеческим одиночеством душевнобольной узницы.

Если бы не те обстоятельства, что спеленали нас, без действия заветной таблетки, позволяющей человеку, страдающему зубной болью, проводить хоть какое-то время в состоянии покоя, я бы уже металась в четырёх стенах Вашего кабинета подобно птице, бьющейся грудью о прутья клетки. К душевной моей уязвимости добавилась бы симптоматика острого пульпита, и как следствие – разворачивание боевых действия прямо у Вас перед носом. Нет-нет, спасибо, у меня прекрасный стоматолог, зачем Вы предлагаете мне своего? Учитывая моё положение и отсутствие нужды в нём, просто время ещё не пришло или уже ушло… Es gibt nur eine Zeit – deine Zeit. А моё время ещё не наступило и вряд ли наступит. Какое удивительное совпадение: и зуб, и время в немецком начинаются с одной и той же молниеобразной буквы Z. Zahn и Zeit, Zeit и Zahn… От всего моего трёхсотграммового сердца желаю, пусть Вас, Аркадий Анатольевич, никогда не мучает Zahnschmerz.

20

Пока я сама была ребёнком, мне некогда было над этим задумываться. Нам просто объявляли перед началом уроков, что умер такой-то, из класса такого-то. Нехорошо умер, раково. В школьном вестибюле портрет в траурной рамке, рядом несколько надломленных гвоздик, директор со странным лицом, учительница вовсе без лица. И вот теперь настал мой черёд задуматься. Взрослым это к лицу.

Почему умирают дети? Почему умирают эти крошечные человечки, едва начавшие жить, ходить, говорить? Почему к ним приходит болезнь, которую они представляют не иначе как зелёным чудищем из картонной книжечки? Ответ очевиден и прост: потому что мир этот несправедлив. Иногда жизнь убеждала меня в обратном, на примере историй возмездия, коснувшегося подлецов. Но когда я думаю обо всех этих маленьких гладкоголовых мучениках, уставших бороться за то, что должно было принадлежать им безоговорочно, – годы впереди, а не их отсутствие, – меня начинает трясти. Так и хочется зайти куда-нибудь в укромное место и, сжав кулаки, молотить что есть мочи бетонную стену несправедливости. Продолбить в ней отверстие размером с мяч и переправить всех этих детей на другую сторону, где здоровье не измеряется деньгами и слезами, а просто даётся свыше и длится. Длится столько, сколько необходимо человеку для завершения всех его земных дел.

Самое страшное не диагноз, с этим можно ещё как-то справиться. Самое ужасное, когда маленький человек устаёт, устаёт настолько, что начинает желать себе смерти, лишь бы не видеть склонённое над ним лицо вечно заплаканной мамы. Только старики имеют на это право, исковерканные хроническими болезнями, согнутые от прожитых лет, отработавшие, отчувствовавшие своё. Только они имеют право говорить об усталости и желать себе избавления и тишины. Но дети, хрупкие скелеты которых ещё не познали ношу мира, почему им взваливают на плечи бремя смертельной болезни?

Аркадий Анатольевич, не молчите, ответьте же мне, я сошла с ума, когда впервые задумалась обо всём этом, и продолжаю сходить, когда возвращаюсь мысленно даже не к поражённым страшным недугом малышам, а к отношению взрослых, – взрослому равнодушию, разъедающему цивилизацию. Почему нашей ментальности характерен такой матёрый сволочизм, что на всякую акцию по сбору средств для больных детей люди отзываются не помощью, а бранным словом? Почему благотворительность стала уделом лишь сильных мира сего как удачный пиар-ход перед очередными выборами? Почему время делать подарки наступает раз в несколько лет в тошнотворной близости от заветного бюллетеневого воскресенья? Молчите? Ну, молчите-молчите, и я помолчу рядом с Вами, мне нечего больше сказать.

Помолчим, пока умрут все эти маленькие мальчики и девочки, смелые забияки и бойкие хохотушки. Помолчим, пока будут сходить с ума их родители, помолчим, пока не ссохнемся нутром от трусости и слепоты, помолчим, пока не настанет наша очередь. А ведь у нас был шанс их спасти, а спасая их – спастись самим. Но наши глаза уже давно стали органами зрения бессердечного мальчика Кая, и не высокие люди сделали нас такими. Мы сами стремились к этому состоянию. Желчь и злоба, внутреннее ожесточение и опустошение. Доктора произносят приговором одно и то же: «Эти дети не безнадёжны, но нужны деньги». Маленькие человечки, которые навсегда так и останутся маленькими, не безнадёжны, но безнадёжны мы – взрослые дурачки, спрятавшиеся от реальности.

Я рассказывала Вам об этом для того, чтобы унять сердце, снять с него хотя бы часть вины перед маленькими короткожителями. Что Вы говорите? Что не мне перед ними чувствовать вину? Да, согласна, в моём теперешнем положении, действительно, не мне и не чувствовать. Мне противен мир живых, холодных оборотней. Придумать свой и поверить в него? Вы же, наоборот, избавляете людей от придуманного ими мира, возвращаете их к реальности. Почему Вы даёте мне такие советы? То, во что я верю, никогда не станет настоящим, не убеждайте меня. Одной веры мало, нужны ещё силы эту веру доказать, прежде всего, самому себе.

21

Я тут немного похозяйничала, пока Вы отсутствовали. То есть вначале, когда Вы вышли, прислав помощницу караулить меня, словно я могу куда-то деться, у меня и в мыслях не было прикасаться к чему-либо, не относящемуся к облюбованному мною месту. Но Вы всё задерживались и задерживались, а помощница, несмотря на Ваш приказ, ушла заниматься какими-то более срочными пациентами или, может быть, поправлять макияж. Мне становилось скучно и даже страшно находиться в пустой комнате. И я,