Эвелина, или История вступления юной леди в свет - Фанни Берни

Когда мы остановились возле жилья мадам Дюваль, она пожелала, чтобы я проводила ее в дом, и сказала, что легко найдет комнату, где я могла бы переночевать. Встревоженная и трепещущая, я повернулась к миссис Мирван.

– Моя дочь, сударыня, –  сказала эта добрая женщина, –  не может так внезапно расстаться со своей подругой. Вы должны дать им немного попривыкнуть к мысли о предстоящей разлуке.

– Простите, сударыня, –  отвечала мадам Дюваль, манеры которой немного смягчились с тех пор, как всем стало ясно, кто есть кто. –  Мисс никак не может быть столь же тесно связана с этой девушкой, как я.

– Неважно, –  воскликнул капитан (который принял мою сторону, чтобы отплатить за обиду, хотя они с мадам Дюваль неловко извинились друг перед другом), –  ее послали к нам в гости, и, как вы видите, мы не намерены с ней расставаться.

Я пообещала навестить мадам Дюваль в любое удобное ей время на следующий день. После недолгих переговоров она пожелала, чтобы я с ней позавтракала, и мы поехали на Куин-Энн-стрит.

Что за несчастливое приключение! Я глаз не сомкнула всю ночь. Тысячу раз я пожалела, что покинула Берри-Хилл. Но я сделаю все возможное, чтобы поскорее туда вернуться, а вновь оказавшись в этой обители безмятежного счастья, никогда больше не соблазнюсь поездкой куда-либо еще.

Миссис Мирван была столь любезна, что нынче утром отправилась к мадам Дюваль вместе со мной. Капитан тоже предложил свои услуги, но я отказалась, опасаясь, как бы мадам Дюваль не подумала, что я хочу ее оскорбить.

Она крайне неодобрительно воззрилась на миссис Мирван, но приняла меня со всей ласковостью, на какую была способна. И впрямь, наша встреча, кажется, глубоко ее потрясла. Когда я, обуреваемая разнообразными чувствами при виде мадам Дюваль, чуть не лишилась сознания в ее объятиях, она залилась слезами и воскликнула:

– О, только бы мне не потерять свою бедную дочь во второй раз!

Это неожиданное проявление нежности смягчило меня, но вскоре мадам Дюваль вызвала мое живое негодование неблагодарными словами, с которыми она упомянула лучшего из людей, моего дорогого и щедрейшего благодетеля.

Однако горе и гнев уступили место ужасу, когда она сообщила, что приехала в Англию с намерением увезти меня с собой во Францию. Этот план она вынашивала с того самого момента, как услышала о моем рождении (а мне тогда, по ее словам, было двенадцать лет). Но месье Дюваль, которого она назвала худшим на свете мужем, отказывал ей во всех ее желаниях. Он умер всего три месяца назад. За это время мадам Дюваль уладила кое-какие свои дела и, едва покончив с ними, отправилась в Англию. Она уже не носит траур[34], потому, дескать, что тут никто не знает, давно ли она вдовствует.

Должно быть, она вышла замуж очень рано. Не скажу точно, сколько ей лет, но, кажется, меньше пятидесяти. Одевается и румянится она очень ярко, и ее лицо все еще хранит следы былой красоты.

Не знаю, когда и как этот визит подошел бы к концу, если бы капитан не послал за миссис Мирван и не настоял бы, чтобы я ее сопровождала. Он внезапно стал вести себя, как мой лучший друг, и я изрядно опасаюсь его навязчивой услужливости. Миссис Мирван, однако, которая, по-видимому, почитает своим первейшим долгом заглаживать обиды, наносимые ее мужем, сумела унять гнев мадам Дюваль, учтиво пригласив ее на чай и предложив провести вечер у нас. Лишь с превеликим трудом удалось уговорить капитана отложить отъезд на некоторое время, но что еще оставалось делать? Мне было бы неприлично покинуть город в тот самый момент, как я узнала, что мадам Дюваль здесь; а что до того, чтобы остаться под ее единоличной опекой –  миссис Мирван, хвала Небесам, слишком добра, чтобы допустить такую возможность. Не меньший страх внушала мне мысль о том, что мадам Дюваль последует за нами в Говард-Гроув. Поэтому было решено, что мы останемся в Лондоне еще на несколько дней или на неделю. Хотя капитан заявил, что старая французская карга, как он изволит ее называть, ничего с того не выиграет.

Моя единственная надежда –  благополучно добраться до Берри-Хилл, а там, под опекой моего мудрого наставника, мне будет больше нечего бояться. Прощайте, мой дорогой и уважаемый сэр! Мне не знать счастья до тех пор, пока я снова не воссоединюсь с вами.

Письмо XV

Мистер Вилларс –  к Эвелине. Берри-Хилл, 16 апреля

Пребывая в уверенности и надежде, что моя Эвелина уже покинула Лондон, я собирался написать после того, как узнаю о ее возвращении в Говард-Гроув. Но письмо, которое я только что получил, с известием о прибытии в Англию мадам Дюваль, требует немедленного ответа.

Ее приезд равно расстраивает и тревожит меня. Как я сочувствовал тебе, дитя мое, когда прочел о таком неожиданном и неприятном событии! Как давно я страшился этой встречи и ее последствий! Из твоего знакомства с ней естественным образом следует ее желание объявить на тебя права. Ее намерения мне слишком хорошо известны; на протяжении многих лет я предвидел, что однажды разгорится спор за право опекать тебя, –  и вот этот миг настал.

Как бы ни были жестоки обстоятельства, ты не должна, моя милая, падать духом. Помни, что жизнь моя, сколько бы ее ни осталось, посвящена тебе, а что до дальнейшего –  я распоряжусь так, чтобы обеспечить твое будущее счастье наилучшим, по моим представлениям, образом. Будь уверена в моей защите и положись на мою любовь, и пусть опасения, связанные с мадам Дюваль, не потревожат твой покой. Веди себя по отношению к ней со всем уважением и почтением, причитающимися ей как близкой родственнице, и всегда помни, что, хоть она и нарушила свой долг, твоего пренебрежения долгом это никоим образом не оправдало бы. Воистину, чем сильнее поражает тебя бестактность и неподобающее поведение ближнего, тем прилежнее и бдительнее ты должна избегать и намека на такого рода ошибки. Поэтому постарайся, чтобы ни небрежность в обращении, ни недостаток обходительности не выдали мадам Дюваль, насколько ты независима от ее воли, а независимость эту я тебе обещаю. Когда же она назначит время отъезда из Англии, я откажусь отпустить тебя с ней; признаюсь, задача эта будет для меня неприятна, но отказаться самой тебе было бы неприлично, если не невозможно.

Что до ее мнения обо мне, то ее упрямая слепота меня скорее огорчает, нежели удивляет. Она так жаждет оправдать свое собственное поведение, что