Никто, кроме нас… - Сергей Станиславович Говорухин

— Через неделю приедет человек, — сказал Славка, — он передаст тебе кинжал и бутылку хорошего коньяка. Больше ничего не удалось найти.

— Какой еще коньяк…

— Кинжал, конечно, не шедевр. А коньяк выпей, пожалуйста, сам. Очень тебя прошу.

— Славка, — тихо попросил я, — ты бы увольнялся. Что-нибудь придумаем.

— Нам обещали повысить оклад. Вдвое. Ты же понимаешь, что это для меня …

Я вспомнил его семью, оставшуюся в Ленинграде: жену Наташу, мальчишек Костю, Женьку с больными глазами — у него был врожденный порок сердца — и понял, что он никуда не поедет. Жизнь приравнялась половине офицерского оклада. В этом была страшная унизительная арифметика времени.

— Ты звони мне, — попросил Славка, — из Москвы это проще. 37-54-12 «Нептун», замкомандира дивизии по тылу майор Чепурнов.

— Славка…

— Нормально все, Серега. Второй день горячая вода. Дай знать моим: мол, звонил, все в порядке. И не вешай нос — он у тебя итак неадекватен. Обнимаю…

Нас разъединили.

Я посмотрел на часы: шесть часов девять минут. За три минуты было сказано больше, чем за всю жизнь…

Поднималось солнце. Из парка и пруда за моим окном потянуло утренней прохладой. И, казалось, нет ничего более вечного, чем парк, пруд, липы в парке и сонные караси в пруду. Но теперь это только казалось…

Жена спала. На столе томик Мандельштама (подарок ко дню рождения) и красная жестяная баночка из-под «колы».

Сколько он стоил, Мандельштам? Да и не любил я его. «Мне на плечи кидается век-волкодав…» Какой тщательно выбранный образ. В литературе это называется «в десятку». Возможно, эта тщательность и мешала мне, оставляя лишь смутные воспоминания формы.

Я сел на подоконник, закурил, стряхивая пепел в ароматную пустоту баночки. Дело не в Мандельштаме и не в материальных символах, а в этой жестяной баночке из-под «колы». Ей не стоило открывать ее вчера и оставлять пустой на столе — сохранить, поставить ночью на томик стихов — это было бы прекрасно и трогательно и не прокладывало лишней трещины в наших отношениях.

Со Славкой за последние десять лет мы виделись раз шесть, понимали друг друга с полуслова, и сейчас я уже был с ним в Абхазии, а с этой женщиной прожили больше пяти лет, в сущности, оставаясь чужими людьми.

Под окном посигналили. Из машины появилась кастрюля, за ней Жека.

— Имениннику! — Он протянул мне кастрюлю. — Оливье.

Я снял крышку, запустил палец в салат:

— Майонеза не хватает.

— Начинается! — Жека закатил глаза. — Собирайся — поехали.

— Поехали.

Я перепрыгнул через подоконник.

— Первый этаж — сказка! — мечтательно произнес Жека. — Раз — и влился в массы.

— А воры?

— Если воры, то конечно…

В машине он поставил кассету. Ту самую, из «Был месяц май». У меня что-то сжалось внутри — ему никак не следовало ставить именно эту кассету.

— Угодил? — спросил Жека, ему очень хотелось устроить мне праздник.

— Угодил. — Я отвернулся к окну. Почему я не сел назад — мог бы достать платок. Почему мы так стесняемся своих слез?

На рынке выбирали картошку, пробовали маринованный чеснок, какое-то диковинное мясо из Прибалтики.

— Ты мне голову не морочь, — нажимал Жека, — ты давай мне тугие вон из того ящика.

Это продавцу о помидорах.

— Огурчиков малосольных прихватим?

Это мне.

Я нес за ним сумки, расплачивался. Сейчас мне нужно было одно: забиться в угол на час, два и записать все, что я уже написал. О Славке и о себе. О нас.

Я знал: сегодня этого не случится. И завтра…

У выхода старуха в выцветшем платке продавала цветок. Обыкновенный цветок в глиняном горшке. И земля в горшке была еще влажной…

Я не знал названия цветка, я знал, что этот цветок — последнее из еще не проданного старухой. Наверное, он простоял у нее много лет, она три раза в неделю поливала его, мыла листья, меняла землю, успела полюбить и сейчас, отдавая за бесценок, втайне надеялась, что его не купят.

Если потом, через годы, у кого-нибудь поднимется рука искать оправдание нашему жестокому циничному времени, то никто не сможет оправдать выживание стариков, детей и бездомных собак… Никто не сможет просчитать рентабельность жизни майора Чепурнова — стоила ли она половины офицерского жалованья?

Неужели со Славкой может что-то случиться?

Мне нужно было подойти к старухе, неловко сунуть деньги, попросить беречь цветок, но в своем дорогом костюме я не сделал этого. Я знал: потом мне будет стыдно, но сейчас я шел за Жекой, я нес сумки.

В офис вели тяжелые дубовые двери с латунными ручками. Мы здоровались с охранником, поднимались на третий этаж, и как поразительно менялись наши лица. Давно не надо показывать пропуска — охрана знает нас в лицо, мы идем в свой офис в центре Москвы, мы занимаем должности.

Я вдруг представил себя на месте охранника. Целый день он пропускает лица. Целый день вверх-вниз, вверх-вниз… Ни одного человеческого лица.

Мы еще что-то делали в этот день. Куда-то звонили, набирали на компьютере, ходили за водкой. Сдвигали столы, поднимали стаканы.

— Я вот что хочу сказать: Серегу я знаю давно…

— Все давно. По существу…

— За женщинами, в конце концов, будут ухаживать?..

— Да не тяни ты бодягу…

— Теперь пусть сам о себе расскажет…

— Через край Петрухе, через край…

— Сколько порядочных людей собралось…

Господи, до каких же пошлых подробностей знакомы все застолья. Как одинаково они начинаются и одинаково заканчиваются.

Я вдруг вспомнил, как нас били много лет назад. Нам тогда было по семнадцать, что ли. Возвращались с чьих-то именин, ночью, набранные под завязку. Остановили такси. В машине их было пятеро: крепких, в спортивных костюмах.

— Куда, брат?

— Да уж куда тут, — попытался отвязаться я, — вас и так, полный комплект.

— Ты не прав, брат, — затянул один из них привычную в таких случаях волынку — им очень хотелось поразмяться. — Остановил — не крути.

Уже тогда я понял: так просто это не кончится. Били они на совесть. Их было пятеро, старше, трезвее — нас со Славкой двое, но этого им показалось мало, и они ударили в две отвертки. Грамотно и точно.

Домой мы все-таки добрались. У меня был пробит подбородок, жгло под ложечкой, странно кривел нос. Почти такой же набор имел Славка. Залив йодом ссадины и порезы, практически облившись им с ног до головы, мы сели пить «перцовку». В два часа ночи. Тогда-то с нами и случилась истерика. Мы пили и смеялись до слез.