Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

– Одного уже воспитали.

– Кого?

– Павла.

– Я же тебе сказал: это человек неисправимый. Ты же знаешь, я говорил с ним тысячу раз. Что это за чудо такое? – спрашивал Петр Иванович, начиная снова ходить по комнате. – Если водку, вино и самогонку, которую он выглушил, слить в цистерны, состав получится! Другой бы десять раз сгорел, а ему ничего не делается. Это ж надо быть такому пузырю!

– Детей жалко, – сказала Александра Васильевна, подойдя к окну.

– Что ты там увидела? – Петр Иванович вопросительно смотрел на жену, выражение лица которой с каждой секундой менялось.

– Иди-ка посмотри: Павел с Варкой ругаются. Это ж она похмелиться не дает!

Качая головой, она со вздохом отошла от окна и села около печи на стулике. Петр Иванович повернул голову к окну, в которое только что смотрела Александра Васильевна, и сказал:

– Третий день пьет?

Александра Васильевна кивнула.

Петр Иванович остановился около огромного фикуса, вытянул руку и стал загибать пальцы, начиная с мизинца:

– Кони не кормлены и не поены – беда! Детям – беда! Варке – беда!

– И сам же черный сделался, – посочувствовала Павлу Александра Васильевна.

– Пусть чернеет – не жалко!

Сказав эти слова, Петр Иванович сорвал пожелтевший фикусовый лист, который он заметил еще в самом начале разговора. С листом фикуса прошел, сел на стул и, срываясь на шепот, с какой-то безнадежностью сказал:

– Как жить с таким народом? Ну вот что делать с Павлом, какое ему нужно воспитание?

– Пропащая душа, – согласилась Александра Васильевна и зевнула, так как дальше говорить о недостатках в колхозе не хотела и пожалела, что сказала про Илью и Павла, потому что знала, что Петр Иванович легко не остановится.

– Пропащая душа, ты сказала? Правильно: пропащая! Илью выгоним – другого такого же Павла получим. Ты этого хочешь?

– А ну их! Что тебе Сергей, что тебе Павел?

– Из Сергея можно человека сделать.

– Делай, делай, только не шуми много.

– Я не шумлю.

– А что говорить по-пустому? Павел – Павел, Сергей – Сергей… Ни один из них не придет, не спросит: Петр Иванович, ну как здоровье?

– Здоровье? Последнее отнимут!

Он повертел в руках лист фикуса, как бы удивляясь, откуда он у него, хотел подняться и выбросить лист в ведро, на кухне, но, поднявшись и сделав один шаг, согнулся над кроватью и бросил лист на подоконник.

– К нам идет! – весело сообщила Александра Васильевна.

– Кто?

– Павел.

Минуты через две, самого Павла еще не видно, раздается его хриплый голос:

– С приездом, Петр Иванович!

И от порога с вытянутой рукой для приветствия подошел к Петру Ивановичу, поднявшемуся со стула, пожал ему руку. Александра Васильевна хотела подать стул, но Павел замахал руками: не надо! Он сел на пороге, разделявшем кухню и большую комнату, на короткое время свесил голову, тяжело вздохнул и, ничего не говоря, уставился мутными глазами на Петра Ивановича.

Петр Иванович смотрел на Павла чуть-чуть с улыбкой и сострадающе.

– Тяжело, Павел Дмитриевич?

– Тяжело…

– Несчастный ты человек, Павел Дмитриевич!

– Да, Петр Иванович…

Павел медленно перевел взгляд на Александру Васильевну, собравшуюся оставить мужиков одних, и, несмотря на свои неимоверные страдания, хитро-хитро подмигнул ей. Перед обедом, до приезда Петра Ивановича, он уже приходил и просил у Александры Васильевны три рубля на похмелье, но Варка успела побывать у Мезенцевых раньше, и Павлу было отказано. Он не обиделся – знал, что это Варкина работа, и теперь надеялся получить три рубля у Петра Ивановича. Но как только Павел перестал смотреть на Александру Васильевну, она, уходя, неумело подмигнула Петру Ивановичу: не давай. Павел перехватил ее взгляд, и положение его теперь затруднительно: послушает Петр Иванович жену или не послушает.

Павел сидит на пороге, о деньгах не спрашивает, а все время смотрит в глаза Петру Ивановичу.

Не говоря ни слова, Петр Иванович идет к красному шкапику с голубыми створчатыми дверками, возвращается и энергичным жестом протягивает Павлу две хрустящие бумажки – шесть рублей.

Павел прячет деньги в карман не сразу, а некоторое время держит их перед собой, чтобы ощутить, прочувствовать, что они у него в руках. Только после этого он вытягивает на полу правую ногу в кирзовом сапоге, засовывает шесть рублей в карман новеньких, сильно измятых брюк. Щупает, на месте ли деньги, сгибает ногу, ставит коленом к колену, прицеливается в Петра Ивановича долгим взглядом, кажется: Павел сейчас заснет.

– Павел Дмитриевич! Когда пить бросишь?

– Сегодня, Петр Иванович. Три рубля пропью, а на три сахару возьму – ребятишкам.

– Попадет и мне, и тебе от Варки.

– Не-ет, она на вас не за это сердится.

– А за что?

– За дом.

– Это дом государственный.

– А был когда-то ее.

– Ее? Никогда не был.

– Как не был? Родилась-то она в этом доме! И жила, пока вы отца не раскулачили. Я маленький был, а помню.

– Так и скажи: это был дом ее отца.

– Ну, маленько неточно сказал.

– Надо точно говорить.

– Какая разница, – примирительно сказал Павел, медленно разгибая затекшую ногу.

– Разница больша-а-ая… Тебе известно, сколько коней было у твоего отца. Помнишь?

– Помню, а как же. Ни одного не было!

– А у Варкиного?

– Двенадцать.

– Это только коней!

– Знаю, как же! Я сколько раз замечал: Варка, когда мимо вашего дома идет, смотрит себе под ноги, будто сто рублей потеряла! Я сколько раз хохотал над ней!

– Зачем же хохотать? Лучше бы объяснил ей.

– Бесполезно.

– Почему?

– Баба есть баба, не поймет.

– Ты пробовал хоть раз объяснить?

– Объяснял.

– И что?

– Слушать не хочет.

– Плохо объяснял, – сделал заключение Петр Иванович.

Зашел Володя, вылил в бачок два ведра воды. Павел послушал, как Володя, позванивая ведрами, сбежал с крыльца, проскрипел воротами на огород.

– Он мне помогал мешки с пшеницей на плечо наваливать. Не поверите, вот таким был! – Павел показал от пола с полметра. Заметив, что Петр Иванович с интересом слушает, добавил: – Я, конечно, беру мешок порезче, а Володьке кажется, что это он так подбрасывает мешки! Вот такой был! – повторил Павел, снова показывая ладонью от пола. – Что говорить, ласковый парень.

Какую ласковость имеет в виду Павел? Что-то Петр Иванович не замечал за Володей такого качества. Он не стал ни о чем допытываться, сел на стуле, отвернувшись от Павла, задумался.

Павел, кряхтя, как старик, встал с порога, посмотрел в окно и сел на прежнее место. Он несколько раз откашливался, царапая покорябанными ногтями стриженный наголо затылок, поправлял коротенькую, как у мальчишек, челку; прямые черные волосы не слушались и