Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

и научились справляться с профессорами. И преподавать мы теперь умеем. В конце концов мы одержали победу, и с года своего возникновения наша кафедра не испытывает недостатка в студентах. Другие университеты последовали за нами — с вариациями. Многие считают, что «2030–90» в Пеннинском институте охватывает еще более грандиозные трагедии и свершения. Я ни разу не говорил об этом, когда мы вели свои битвы, но мне хотелось написать о нашем периоде книгу по его собственным правилам, не изображая его с исторической или литературной отстраненностью и тем паче сквозь мутную линзу наших сегодняшних сожалений. Но у меня ничего не вышло. Отключить сожаления оказалось невозможно. Я питал надежду, хоть и туманную, представить те времена так, словно я сам жил там. Источники были богаты и разнообразны, материал — неисчерпаем. И только когда я готовился к циклу семинаров «Фрэнсис Бланди и его круг», мои планы обрели более конкретную форму. Я сделаю этого поэта своей опорой, своим локомотивом. Я буду жить с супругами Бланди, проведу с ними тот важнейший вечер и восстановлю всю историю, все путешествие утраченной поэмы сквозь десятилетия. Там, где необходимого материала не существует, конечно же, позволительно делать обоснованные предположения о ходе мыслей и переживаниях людей, умерших сто лет назад. А может быть, и нет. У меня было много колебаний. Додумывать — непрофессионально, не додумывать — малодушно. Наверное, меня освободил от этих сомнений коллега, заметивший, что полное имя нашей кафедры указывает путь и снимает запреты. Пусть история и литература объединятся. Изложи факты и всю историю устами ее участников. Там, где столкнешься с важной, но нераскрытой внутренней жизнью, додумай в пределах вероятного. Я поблагодарил его. Однако для биографа цена додумывания — чувство неловкости, а затем и вины, усугубленной в моем случае скептицизмом Роуз. Ты не имеешь права фантазировать, твердит она.

10

По счастью, чтение «Короны» побудило Вивиен на следующий день взяться за дневник и поразмыслить о своей жизни за вычетом возни в саду, кулинарии, семейных новостей и всего остального, пущенного ею в ход, чтобы задавить свое капитальное образование. Ее фразы отрывисты, как тычки ножом. Когда Фрэнсис преподнес ей пергаментный свиток, она поблагодарила его и назвала «милым» в первый раз за последние два-три года. По ее письменному признанию, она сделала это «ради гостей». Но может быть, в конце концов, «я и правда его люблю. Это удобно. Да и вообще, поздно искать что-то другое». Она любила свою жизнь, свою маслодельню и сад, свои прогулки, покой, своих друзей, просторные комнаты Амбара. Она заметила, что в течение последнего года Фрэнсис добывал откуда-то книги и справочники по птицам, бабочкам и полевым цветам: они валялись там и сям по всему дому. Он «обратил пресные факты в чувственные впечатления». Позже она написала: «Фрэнсис пытается побить Хини его же оружием». «На редкость ненаблюдательный», Фрэнсис «здорово поработал над собой, или над голосом своего лирического героя. В этом его талант». Но дарить ей эту поэму как свидетельство их «любви длиною в жизнь» (на самом деле десять лет) было необоснованно. Все прекрасно знали, что он терпеть не может пешие прогулки. Вне своего кабинета он жалел о потерянном времени. Зачем гулять, если можно писать? Она гуляла «в приятном одиночестве» или, раз-другой, со своим племянником Питером.

Ее удивило, что Фрэнсису захотелось настолько подробно изобразить, как они бродят где вздумается, восхищаясь изобильной природой. Такая жизнь пришлась бы ей по душе. Он словно дразнил ее всем тем, чего не хватало их браку. «Может, он собирается сменить привычки? — Это она записала на следующий день. — Но купаться вместе в бурном потоке среди скал? Да он и плавать-то не умеет». В летнюю жару, под вечер, он иногда окунался в соседский бассейн, не выпуская из рук джин с тоником. Реки внушали ему страх: он утверждал, что в моче водяных крыс кишмя кишат бактерии, вызывающие губительный для печени лептоспироз. Свой брак Вивиен с Фрэнсисом зарегистрировали в лондонской конторе, а не в сельской церкви, как она предлагала. И к Библии он никогда не проявлял интереса — он вообще презирал религию и священные тексты. Вымысел в стихах позволителен, но эта поэма была обращена к ней, и ни один читатель не усомнился бы в том, что именно она как спутница жизни автора выведена здесь в роли героини.

Ее первый муж, Перси, был «другой породы». Он разбирался в птицах благодаря матери, талантливому орнитологу-любителю. Полевые цветы Вивиен выучила еще в школе. Пока он не заболел, они иногда проходили в долгие летние дни миль по двадцать, делая по пути разные открытия и делясь друг с другом своими знаниями. Как-то в половодье они проплыли вниз по течению Черуэлла две мили и вернулись обратно по тропинкам босиком, в мокрых купальниках. Она огорчалась, что больше не может извлечь образ живого Перси из своей «базовой памяти». С годами он отступил от нее в фотографии, которые она хранила в сделанной им же ореховой шкатулке — его подарке на Рождество. В ее кабинете, в ящике стола, лежала завернутая в платок скрипка, которую Перси смастерил исключительно ради удовольствия по образцу одного знаменитого старинного инструмента. Его физическое присутствие, некогда такое ощутимое, не оставило по себе никаких воспоминаний, кроме штампов вроде того, на который она как-то наткнулась в романе Мэри Шелдрейк, — «вылитый медведь». Большой, бородатый, общительный, трогательно заботливый, шумный и жизнерадостный — все это плохо вязалось с его тонким, виртуозным ремеслом. Он работал в сарае, который стоял у них в саду в Хедингтоне[17]. Его репутация среди музыкантов-камерников неуклонно росла. Когда он познакомился с членом знаменитой группы «Радиохед» и сделал для него электрогитару своей собственной модели, его доходы мигом подскочили. Приятель Перси, звукоинженер из Университета Оксфорд-Брукс, помог ему с электроникой. Были новые заказы на гитары, но он отклонял их. Он обожал скрипки.

Согласно дневнику Вивиен, первый серьезный провал в памяти случился у него через четыре года после свадьбы. «Зловещим образом» из его жизни пропали несколько часов. Врачи дружно заявили, что такие провалы обычны и безвредны. Вивиен это не убедило. В следующем году невролог показал им с Перси результаты сканирования. В мозговой ткани появился измененный участок. Диагноз был ясен, будущее Перси определено. Альцгеймер c ранним началом — всего в сорок три года. Теперь, по прошествии стольких лет, Вивиен уже не могла сказать, какой период был хуже — когда Перси мучился в предвидении неизбежного и обсуждал с ней самоубийство или когда уже пересек роковую черту и перестал соображать, что происходит. Вторая стадия тянулась гораздо дольше. Он вышел на «плато безнадежности» и долгое время не деградировал. Потом начал пропадать по ночам. Его возвращали обратно веселые местные добровольцы в сигнальных куртках, которые выходили с фонарями, телефонами и домашними собаками на поиски заблудившихся детей и слабоумных. Вивиен стала более бдительной и наконец смирилась с тем, что ей придется оставить преподавание.

Сидя в их маленьком домике, она начала сомневаться в собственной нормальности. Из довольного жизнью, умного и покладистого мужа, который любил ее и заботился о ней, Перси за полтора года превратился в «инфантильного тупицу», изводящего ее глупыми вопросами, «необъяснимыми тревогами и полной беспомощностью». Она ненавидела себя за такие мысли. Ее долгом было уважать Перси и беречь его достоинство. Она понимала, что напрасно употребляет такие слова, как «тупица». Но ей приходилось тяжело. Каждые несколько минут он повторял один и тот же вопрос. Целый день мог твердить: «Который час?». Потом переключался