Житель Каркозы - Амброз Гвиннет Бирс

непостижимо нежной, как звуки Эоловой арфы. Он узнал песню статуи Мемнона при восходе солнца и вообразил, что он, в тростниках на берегах Нила, восторженно слушает бессмертную мелодию, звучащую среди молчания веков.

Музыка прекратилась; вернее, она незаметно перешла в далекие раскаты отступающей грозы. Перед ним раскинулся пейзаж, сверкающий солнцем и дождем, над которым поднимался яркий радужный свод, обрамлявший исполинской дугой сотню ясно видимых городов.

Посредине – огромная змея, увенчанная короной, вытянула из гигантских колец свою голову и взглянула на него глазами его покойной матери. Вдруг этот чарующий пейзаж начал быстро подниматься кверху, как передвижные декорации в театре, и его поглотила пустота. Что-то больно ударило его в голову и грудь. Оказалось, что он упал на пол; кровь текла из его разбитого носа и израненных губ. В первую минуту он почувствовал себя ослепленным и оглушенным, и он лежал с закрытыми глазами, лицом к полу. Затем он быстро пришел в себя и сообразил, что его падение, «выключив» его глаза, разрушило чарующие видения, которые его приковывали.

Теперь он чувствовал, что сумеет отступить, если он отведет глаза в сторону.

Но мысль о том, что невидимая змея находится в нескольких шагах от него и, может быть, как раз готовится броситься на него и охватить его шею кольцами, была слишком ужасна! Он поднял голову, еще раз взглянул в эти роковые глаза и снова оказался в плену.

Змея не шевельнулась и, по-видимому, утратила власть над его воображением; блестящие фантасмагории предшествовавших минут не повторялись. Под этим плоским, безмозглым лбом черные глаза, похожие на бусы, только сверкали, как вначале, с выражением неизъяснимого коварства. Казалось, что эта тварь, уверенная в своем торжестве, решила больше не прибегать к обольстительным уловкам.

Наступила кошмарная сцена.

Человек, растянувшийся на полу, на расстоянии одного шага от врага, приподнялся на локтях верхней частью тела, откинув голову назад и вытянув ноги во всю их длину. На бледном лице выступали капли крови; его глаза вылезли из орбит; на губах показалась пена, которая капала на пол. Резкие судороги пробегали по его телу, почти змеиными извивами. Он согнулся в талии, двигая ногами вправо и влево. И каждое движение приближало его к змее. Он старался опереться на руках, чтоб оттолкнуться назад, и непрерывно двигался на локтях вперед.

IV

Доктор Друринг и его жена сидели в кабинете. Ученый был в исключительно хорошем расположении духа.

– Я только что получил, в обмен от другого коллекционера, – сказал он, – великолепный образчик ophiophagus'a.

– А что это такое? – спросила его супруга с довольно вялым интересом.

– Стыд какой! Этакое глубокое невежество! Дорогая моя, если человек обнаружит после свадьбы, что его жена не знает греческого языка, он, по-моему, вправе потребовать развода. Ophiophagus – это змея, пожирающая других змей.

– Вот хорошо было бы, если бы она действительно пожрала всех твоих змей, – сказала докторша, рассеянно поправляя лампу. – Но как она побеждает других змей? Очаровывает их, вероятно?

– Это похоже на тебя, – сказал доктор с добродушным возмущением. – Ты знаешь, как меня раздражает всякое упоминание об этом вульгарном суеверии насчет какого-то особого магнетического влияния змей.

Разговор был прерван страшным криком, который прозвенел в молчаливом доме, как голос демона, вопящего в могиле. Он прозвучал второй раз и третий с той же зловещей отчетливостью. Они вскочили со своих мест: мужчина – в недоумении, женщина – бледная и онемевшая от страха. Прежде чем замерли отзвуки последнего крика, доктор выбежал из комнаты и помчался по лестнице, перескакивая через две ступеньки за раз. В коридоре, перед комнатой Брэйтона, он встретил нескольких слуг, прибежавших с верхнего этажа. Они вместе кинулись к дверям, не постучавшись.

Дверь оказалась незапертой и сразу поддалась. Брэйтон лежал животом вниз на полу, мертвый. Его голова и руки были почти скрыты под кроватью. Они вытащили тело и перевернули его на спину. Лицо было запачкано кровью и пеной, широко раскрытые глаза неподвижно уставились в одну точку – ужасное зрелище!

– Скончался от удара, – сказал ученый, опускаясь на одно колено и прикладывая руку к сердцу умершего. В этом положении он случайно заглянул под кровать.

– Что за черт?! – удивился он. – Как попала сюда эта штука?

Он пошарил под кроватью, вытащил змею и швырнул ее, все еще свернувшуюся, на середину комнаты: она проскользнула с резким шуршанием по всему полированному полу и остановилась, наткнувшись на стену.

Это было чучело змеи: ее глаза были пуговицами от дамских ботинок.

Подходящая обстановка

Ночь

Однажды летней ночью мальчишка с фермы, находившейся в десяти милях от города Цинциннати, шел по узкой тропинке среди густого темного леса. Он искал пропавших коров и с наступлением ночи оказался далеко от дома в малознакомой местности. Но он был не трусливого десятка и, зная, в каком направлении находится его дом, смело вошел в чащу, стараясь ориентироваться по звездам. Выйдя на тропинку и сообразив, что она ведет в нужном ему направлении, он пошел по ней.

Ночь была светлая, но в лесу царил глубокий мрак. Мальчик держался тропинки, пользуясь скорее осязанием, чем зрением. Впрочем, сбиться с пути было трудно: заросли с обеих сторон были так густы, что могли считаться почти непроходимыми. Он прошел по тропинке больше мили, когда с удивлением заметил слабый огонек, мерцавший сквозь листву, окаймлявшую дорогу с левой стороны. Это испугало его и вызвало у него громкое сердцебиение.

– Тут где-то должен быть заброшенный дом старика Вида, – сказал он себе. – Это, должно быть, другой конец той тропинки, которая ведет к нему от нашей фермы. Но откуда в нем взялся свет? Мне это что-то не нравится.

Тем не менее он двинулся дальше. Минуту спустя он вышел из чащи на небольшую открытую полянку, почти заросшую терновником. Там торчали остатки гниющего забора. В нескольких шагах от тропинки, посреди просеки, стоял дом, откуда исходил свет; мальчик увидел, что свет льется из окна, лишенного стекол. Когда-то в этом окне были стекла, но они давно сдались, вместе с поддерживавшей их оконной рамой, отчаянным мальчишкам, сделавшим их мишенью для обстрела каменьями. Подвергая заброшенный дом старого Вида бомбардировке, мальчишки хотели доказать свою храбрость и свою антипатию к сверхъестественному; действительно, дом Вида пользовался дурной репутацией убежища привидений. Возможно, что это была напраслина, но даже самый отъявленный скептик не мог отрицать, что дом заброшен, а по деревенским понятиям заброшенный дом и дом, в коем обитают духи, – одно и то же.

Глядя теперь на тусклый таинственный