Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

его ненавидел – ненавидел, повинуясь странному сословному инстинкту, в котором не отдавал себе отчета и который поэтому руководил им особенно сильно. К тому же он знал, как поверхностна и тщеславна мать, и тут таилась огромная угроза для Сибил и ее счастья. Поначалу дети любят своих родителей, но с возрастом начинают их судить. Иногда, впрочем, прощают.

Мать! Он давно хотел кое о чем ее спросить. Но молчал и не один месяц предавался размышлениям. Случайная фраза, брошенная кем-то в театре, шепот и смешки, долетевшие до него, когда он вечером ждал у служебного входа, породили вереницу мучительных мыслей. При воспоминании об этом он словно почувствовал удар по лицу охотничьим хлыстом. Брови его клинообразно сдвинулись, и с искаженным, как от боли, лицом он закусил губу.

– Но ты совсем меня не слушаешь, Джим! – воскликнула Сибил. – А я строю тебе такие заманчивые планы на будущее. Скажи мне что-нибудь.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Что ты будешь хорошим мальчиком и не забудешь нас, – ответила она с улыбкой.

Джим пожал плечами:

– Скорее ты забудешь меня, чем я тебя, Сибил.

Девушка покраснела.

– О чем ты, Джим? – спросила она.

– Я слышал, у тебя появился новый знакомый. Кто он? Почему ты мне ничего о нем не рассказываешь? Добра от него не будет.

– Перестань, Джим! – воскликнула она. – Ты не должен говорить о нем дурно. Я его люблю.

– Любишь? Но тебе даже имя его неизвестно, – ответил юноша. – Кто он такой? Я имею право знать.

– Его зовут Прекрасный Принц. Неужели тебе не нравится такое имя? Ах ты, глупый мальчишка! Ты должен его запомнить. Если бы ты его видел, то сразу понял бы, что он самый восхитительный человек на свете. Когда-нибудь вы встретитесь – когда ты вернешься из Австралии. И ты оценишь его. Он всем нравится, а я… я его люблю. Как жаль, что ты не сможешь прийти вечером в театр. Он там будет, а я сегодня играю Джульетту. О, как я стану играть! Только представь, Джим: быть влюбленной и играть Джульетту! А он сидит в зале и смотрит! Играть, чтобы доставить ему радость! Боюсь, я всех испугаю, испугаю или околдую. Любить – значит превзойти себя. «Гениально!» – будет кричать своим собутыльникам в баре этот ужасный мистер Айзекс. Вот бедолага! Он прямо-таки молится на меня. Сегодня – я даже не сомневаюсь – он всем объявит, что я все равно что откровение. А я ведь так играю благодаря ему, только ему, Прекрасному Принцу, моему восхитительному возлюбленному, повелителю граций. Правда, рядом с ним я нищая. Нищая? Но разве это важно? Когда нищета вползает в дверь, любовь влетает в окно[33]. Наши пословицы надобно переписать. Их сочинили зимой, а сейчас лето, для меня же, наверное, еще только весна, хоровод цветов под голубыми небесами.

– Он джентльмен, – мрачно сказал парень.

– Он принц! – мелодично пропела она. – Что тебе еще нужно?

– Он хочет тебя поработить.

– Но мне претит сама мысль быть от него свободной.

– Ты должна остерегаться этого человека.

– Видеть его – значит боготворить, знать его – значит верить ему во всем.

– Сибил, он свел тебя с ума.

Она рассмеялась и взяла его за руку.

– Дорогой мой Джим, ты говоришь как столетний дед. Придет время, и ты кого-нибудь полюбишь. Тогда ты поймешь, что это такое. Не будь таким угрюмым. Ты должен радоваться, что, уезжая, оставляешь меня гораздо счастливее, чем раньше. Нам обоим тяжело пришлось в жизни, ужасно тяжело и трудно. Но теперь все будет иначе. Ты отправляешься в другой мир, и я тоже нашла себе другой мир здесь. Вон стоят два стула, давай сядем и посмотрим на прогуливающихся щеголей.

Они сели среди множества других отдыхающих, которые тоже разглядывали прохожих. По другую сторону дорожки, словно полыхающие островки пламени, алели клумбы с тюльпанами. Белая пыльца, похожая на трепещущее кружевное облако из золотых и серебряных нитей, висела в душном воздухе. Пестрые зонтики от солнца раскачивались и опускались, подобно гигантским бабочкам.

Она упросила брата рассказать о себе, о своих надеждах и планах. Он говорил медленно, через силу. Они обменивались фразами, как игроки фишками. Сибил приуныла: у нее не получалось поделиться с ним своей радостью. Удалось добиться лишь кривой ухмылки на его сердитом лице. Вскоре она замолчала. Вдруг перед ней промелькнули золотистые волосы и смеющийся рот. Мимо в открытой коляске проехал Дориан Грей с двумя дамами.

Сибил вскочила.

– Это он! – воскликнула она.

– Кто? – спросил Джим Вейн.

– Прекрасный Принц, – ответила Сибил, глядя вслед коляске.

Джим тоже вскочил и грубо схватил ее за руку.

– Покажи его мне. Который? Где он? Я должен его увидеть! – потребовал он.

В этот момент на аллею выехал экипаж герцога Бервика, запряженный четверкой лошадей, и, когда он свернул, коляска Дориана уже укатила из парка.

– Уехал, – грустно проговорила Сибил. – Как жаль, что ты его не разглядел.

– Да уж! Ты даже не представляешь, как жаль! Потому что, если он когда-нибудь обидит тебя, я его убью.

Сибил в ужасе посмотрела на брата. Он повторил свои слова. Они, точно кинжал, рассекали воздух. Окружающие уставились на них с изумлением, а какая-то дама, стоявшая рядом с Сибил, прыснула от смеха.

– Пойдем отсюда, Джим, пойдем, – прошептала Сибил.

Он покорно последовал за ней сквозь толпу, довольный, что высказался.

Дойдя до статуи Ахиллеса[34], Сибил повернулась к брату. В ее глазах читалась жалость, которая проявилась сорвавшимся с губ смехом. Она покачала головой.

– Ты глупыш, Джим, совсем глупыш! Злой мальчик – и больше ничего. Как ты можешь произносить такие ужасные вещи? Ты сам не понимаешь, что говоришь. Просто ревнуешь и злишься. Хорошо бы ты сам в кого-нибудь влюбился. Любовь делает людей добрее, а то, что ты сказал, – дурно.

– Мне шестнадцать лет, – ответил он, – и я все прекрасно понимаю. Мать тебе не поможет. Она понятия не имеет, что надо делать, чтобы оберегать тебя. Я уже жалею, что еду в Австралию, и мне ужасно хочется все отменить. Я бы так и поступил, если бы не подписал контракт.

– Не будь таким серьезным, Джим. Ты похож на героя глупых мелодрам, в которых мама так любила играть. Я не хочу с тобой ссориться. Я видела его, а видеть его – истинное блаженство. Не будем дуться друг на друга. Я уверена, что ты никогда не причинишь вреда моему любимому человеку, ведь правда?

– Наверное, нет, если ты его любишь, – хмуро ответил Джим.

– Я буду любить его вечно! – воскликнула она.

– А он?

– И он тоже вечно!

– Пусть только попробует тебя разлюбить.

Сибил отшатнулась от брата, но потом рассмеялась и коснулась его руки. Он же просто мальчишка.

У Мраморной арки[35] они сели в омнибус и сошли неподалеку от своего убогого домика на Юстон-роуд. Уже пробило пять, и перед выступлением Сибил пришлось прилечь на пару часов. На этом настоял Джим, объяснив ей, что ему хочется попрощаться с сестрой без присутствия матери. Та наверняка устроит сцену, а он этого совершенно не переносит.

Они расстались в комнате Сибил. В сердце парня бушевали ревность и яростная, убийственная ненависть к незнакомцу, который, как ему казалось, разлучает его с сестрой. И все же, когда она бросилась к нему на шею и провела пальчиками по волосам, он смягчился и поцеловал ее с искренним чувством. В его глазах стояли слезы, когда он спускался по лестнице.

Мать ждала его в гостиной и при виде сына попеняла ему за опоздание. Он ничего не ответил и сел за свой скромный ужин. Мухи, жужжа, вились над столом и ползали по грязной скатерти. Сквозь грохот омнибусов и стук экипажей до него доносился монотонный голос, отравлявший последние оставшиеся до отъезда минуты.

Через некоторое время он отодвинул тарелку и обхватил голову руками. Джим чувствовал, что имеет право знать. Если все было так, как он предполагал, то ему следовало услышать об этом раньше. Мать смотрела на него, похолодев от страха. Слова без всякого выражения слетали с ее губ, пальцы теребили рваный кружевной платочек. Когда часы пробили шесть,