Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

Подбежав, она обняла брата.

Джеймс Вейн с нежностью посмотрел в лицо сестре.

– Давай выйдем прогуляться, Сибил. Похоже, я больше никогда не увижу этот жуткий Лондон. Во всяком случае, желания у меня точно нет.

– Сын мой, как ты можешь говорить такие ужасные вещи! – сказала миссис Вейн. Она со вздохом взяла пестрое театральное платье и начала его латать. Ее немного огорчило, что сын не присоединился к совместным объятиям. Это добавило бы красок мизансцене.

– Почему бы мне не говорить, мама? Я и в самом деле так думаю.

– Ты делаешь мне больно, сын. Я уверена, что ты вернешься из Австралии богатым человеком. В колониях, по-моему, нет хорошего общества и нет ничего, что его бы напоминало, поэтому, нажив состояние, ты должен вернуться в Лондон и занять здесь достойное положение.

– Хорошее общество! – пробормотал парень. – Не желаю о нем слышать! Я хочу заработать денег и забрать вас с Сибил с подмостков. До чего же я ненавижу театр!

– Ах, Джим! – смеясь, воскликнула Сибил. – Какой ты злой! Но мы правда прогуляемся? Вот чудесно! А я боялась, что ты уйдешь прощаться с друзьями – с Томом Харди, который подарил тебе эту страшную трубку, или с Недом Лэнгтоном, который потешается над тобой, когда ты ее куришь. Как приятно, что ты проведешь со мной последний день перед отъездом. Куда же мы пойдем? Может быть, в парк?

– Я слишком плохо одет для парка, – нахмурившись, ответил он. – Там гуляют одни франты.

– Ерунда, Джим, – прошептала она и погладила рукав его куртки.

После минутного колебания Джим наконец сказал:

– Ладно. Только одевайся быстрее.

Сибил, танцуя, вышла из комнаты. Было слышно, как она поет, бегом поднимаясь наверх. Ее маленькие ножки протопали у них над головой.

Два или три раза Джим прошелся по комнате. Затем повернулся к застывшей в кресле фигуре.

– Мама, мои вещи готовы? – спросил он.

– Да, готовы, Джеймс, – ответила она, не поднимая глаз от шитья. Несколько последних месяцев ей все время было неловко, когда она оставалась наедине со своим грубоватым и суровым сыном. Будучи человеком ограниченным, она в глубине души впадала в смятение, стоило их взглядам встретиться. Ее беспокоило, что он что-то подозревает. Наступившее молчание, ибо сын больше ничего не сказал, стало невыносимым. Тогда она начала жаловаться. Женщины защищаются нападением точно так же, как нападают путем капитуляции.

– Надеюсь, Джеймс, ты будешь доволен жизнью моряка, – сказала она. – Но не забывай, что это твой собственный выбор. Ты мог бы найти место в адвокатской конторе. Поверенные – уважаемое сословие, в провинции их приглашают к обеду в лучшие дома.

– Терпеть не могу конторы и клерков, – ответил он. – Но ты права. Я сам выбрал этот путь. Я только хочу сказать, чтобы ты опекала Сибил. Не допусти, чтобы с ней что-то случилось. Мама, ты должна за ней присматривать.

– Джеймс, какие странные вещи ты говоришь! Конечно, я присматриваю за Сибил.

– Я слышал, какой-то джентльмен приходит каждый вечер в театр и беседует с ней за кулисами. Это правда? Что тебе об этом известно?

– Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, Джеймс. Люди нашей профессии привыкли получать много знаков внимания и благодарности. Сколько букетов мне дарили когда-то! В те годы публика умела ценить настоящую игру. Что касается Сибил, то пока я не знаю, серьезна ли ее привязанность. Но то, что этот молодой человек – истинный джентльмен, не вызывает сомнений. Со мной он всегда подчеркнуто вежлив. Кроме того, судя по его виду, он богат, и цветы, которые он присылает, очаровательны.

– Однако его имени ты не знаешь, – раздраженно сказал парень.

– Не знаю, – подтвердила мать с безмятежным выражением лица. – Он пока не открыл нам свое настоящее имя. Думаю, с его стороны это очень романтично. Скорее всего, он какой-нибудь аристократ.

Джеймс Вейн закусил губу.

– Приглядывай за Сибил, мама, – вновь сказал он, – приглядывай за ней.

– Сын мой, ты очень меня расстраиваешь. Я неизменно забочусь о Сибил. Конечно, если этот джентльмен состоятелен, нет никаких причин, чтобы не заключить с ним союз. Я уверена, что он аристократ. Должна сказать тебе, что он всем похож на аристократа. Для Сибил это была бы блестящая партия. Они такая прекрасная пара. И он удивительно хорош собой, тебе любой скажет.

Молодой человек что-то пробормотал себе под нос и постучал по оконному стеклу неуклюжими пальцами. Он было повернулся, чтобы ответить матери, но в это мгновение открылась дверь и в гостиную вбежала Сибил.

– До чего же вы оба серьезные! – воскликнула она. – Что-то случилось?

– Ничего, – ответил парень. – Должен же человек хоть иногда быть серьезным. До свидания, мама. Я буду ужинать в пять. Все уложено, кроме рубашек, так что не беспокойся.

– До свидания, сын, – ответила она и кивнула ему с деланой важностью.

Ей был крайне неприятен тон, которым Джеймс говорил с ней, и что-то в его поведении заставило ее испугаться.

– Поцелуй меня, мама, – сказала девушка, и ее нежные, как лепестки, губы коснулись морщинистой щеки, растопив лед.

– Дитя мое! Дитя мое! – воскликнула миссис Вейн, воздев глаза к потолку, словно к галерке.

– Пойдем, Сибил, – нетерпеливо позвал девушку брат, не выносивший материнской театральности.

Они вышли на мерцающие на ветру солнечные блики и отправились по унылой Юстон-роуд. Прохожие с удивлением поглядывали на мрачного крепкого парня в грубой, мешковатой одежде, который шел рядом с грациозной, изящной девушкой. Он был похож на садовника, гуляющего в компании розы.

Джим то и дело хмурился, ловя на себе любопытный взгляд какого-нибудь незнакомца. Он не терпел, когда его разглядывают, – чувство, которое присуще гениям на закате жизни и которое никогда не покидает простолюдинов. Впрочем, Сибил даже не подозревала о производимом ею впечатлении. Ее любовь прорывалась в смехе, слетающем с губ. Она думала о своем Прекрасном Принце, но, чтобы еще больше уйти в свои мысли, предпочитала ничего о нем не рассказывать и вместо этого щебетала о корабле, на котором будет плавать Джим, о золоте, которое он обязательно найдет, о прекрасной наследнице, чью жизнь он спасет от страшных австралийских разбойников в красных рубахах. Ибо он не останется матросом или помощником капитана, да и вообще не будет служить на корабле. О нет! Жизнь моряка ужасна! Даже страшно вообразить, что человеку бывает некуда деться с какого-нибудь жуткого судна, а горбатые волны с ревом бьются и крушат борта, черный ветер ломает мачты и рвет паруса на длинные развевающиеся лоскуты! Он должен сойти с корабля в Мельбурне, вежливо распрощаться с капитаном и сразу же отправиться на золотые прииски. Не пройдет и недели, как он найдет огромный самородок чистейшего золота (такого громадного еще никто не находил!) и привезет его на побережье в фургоне под охраной шести конных полицейских. Разбойники трижды попытаются их атаковать, но будут разбиты в кровопролитном сражении. Или нет, не так. Незачем ему ехать на прииски. Это страшное место, где люди пьют до потери сознания, стреляют в барах друг в друга и сквернословят. Он станет мирным фермером-овцеводом. И однажды вечером по дороге домой он увидит прекрасную богатую наследницу, которую украл грабитель на вороном коне. Джим пустится в погоню и спасет ее. Она, конечно же, влюбится в него, а он – в нее, они поженятся, вернутся домой и станут жить в роскошном лондонском особняке. Да, его ожидают удивительные вещи, но он должен быть хорошим человеком, не выходить из себя и не тратить деньги попусту. Она всего лишь на год старше его, но гораздо лучше знает жизнь. И он обязательно должен писать ей с каждой оказией и ежедневно молиться перед сном. Господь милостив и поможет ему. Она тоже будет молиться, и через несколько лет он вернется к ним богатый и счастливый.

Юноша с грустью слушал сестру и молчал. Ему было тяжело уезжать из дома.

Но он был печален и угрюм не только поэтому. Хотя жизненного опыта Джим еще не набрался, он все-таки чувствовал, что Сибил попала в опасную ситуацию. От того молодого щеголя, который поет ей о своей любви, не приходится ждать ничего хорошего. Он джентльмен, и уже за это Джим