Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

Решение создать творческое объединение для ищущих новые пути в искусстве возникло само собой. Рольф Ницки, Вальдемар Хеккель, Вильгельм Хюсген, Дмитрий Кордовский и, наконец, Василий Кандинский стали основателями и организаторами его, и имя ему было «Фаланга».

Марианна шутила:

– Взамен утраченной фаланги пальца у меня есть теперь великолепная «Фаланга»!

Одновременно с «Фалангой» они открыли школу художественного творчества, где планировали обучать живописи молодежь.

В другие подобные учреждения женщин не брали. Но, когда на пороге появились Габриэле Мюнтер и Марианна Веревкина, Кандинский сказал единомышленникам:

– Современность требует изменить отношение к образованию дам. Тем более способности наших барышень несомненны!

Они стали одними из первых учениц в прямом и переносном смысле, записавшись сразу на два курса: скульптурный к Вильгельму Хюсгену и живописный к Василию Кандинскому.

В те дни Габриэле писала сестре в Берлин:

«Для меня было совершенно новым художественным впечатлением то, как Кандинский принципиально иначе, чем другие мои учителя, все подробно и основательно объяснял. Он воспринимал меня как сознательно устремленного к своим целям человека, способного ставить перед собой собственные задачи».

Между тем и учитель восхищался ученицей:

– Тебя ничему нельзя научить. У тебя все от природы. Единственное, что я могу для тебя сделать, это оберегать и пестовать твой дар, чтобы к нему не пристало ничего неверного!

Для выезда на пленэр подыскали отличное местечко: Кохельское озеро.

Вокруг цветущие лужайки, поля с овечьими стадами, зеленые дубравы, веселые птичьи трели. И отсутствие любопытных глаз. Изредка проедет мимо селянин на возу сена, вежливо поздоровается, может быть, и спросит о чем-то, но не настойчиво и не назойливо. Ученики и в особенности ученицы, пришедшие вслед за Габриэле и Марианной в художественную школу, были довольны выбором места.

Кандинский приехал на пленэр на велосипеде.

Велосипед был новшеством в интеллигентской и богемной среде. Кандинский заказал его в Берлине и моментально освоил: сказалось лихое индейское детство.

При виде учителя на велосипеде глаза Габриэле удивленно распахнулись, она восторженно зааплодировала. И тут же решила сделать для себя такое же необычное приобретение. Марианна не решилась – все-таки рука…

– Давайте я прокачу вас, – предложил Василий. – Сможете ли, нужно ведь знать, прежде чем решиться на такую покупку!

Девушка оказалась бесстрашной и ловкой. Кандинский восхищался: далеко не каждый из их приятелей-мужчин освоил езду на новом двухколесном транспорте!

И через короткое время уже два велосипеда колесили вокруг Кохельского озера.

Ученица вызвалась быть рядом с учителем в его перемещениях от одного начинающего художника к другому, и он был рад такому сопровождению.

Удивленные крестьяне останавливали своих лошадок и долго провожали взглядом сверкающих двухколесных коней. Улыбающаяся девушка на велосипеде, изящная, тоненькая, в длинной юбке и блузке с широкими рукавами, в широкополой шляпе с изящными искусственными фиалками вокруг тульи, особенно поражала крестьянок, они обсуждали между собой ее появление, качали головами и долго судачили о ней друг с другом…

Молодые художники не стеснялись обсуждать взаимоотношения живописца и его ученицы…

Но на самом деле еще далеко было до их любви… И все же она случилась.

Однажды, проезжая по дороге вдоль берега, Василий услышал позади тонкий девичий вскрик. Обернувшись, увидел, что велосипед Габриэле лежит в пыли, а сама она пытается подняться на ноги. Он бросился на помощь, осмотрел вспухшую лодыжку и, помогая встать, крепко обнял девушку. Заплатил проезжавшему мимо крестьянину, погрузил на телегу велосипеды. Пегая лошадка удивленно косилась на странный груз, но покорно согласилась везти нечаянных путников. Василий бережно усадил Габриэле на ворох соломы, и они поехали домой. К нему домой.

К осени сняли дом в центре Мюнхена, далеко не дешевый, зато красивый, с башенкой-мезонином, с большими окнами, с тенистым садиком, огороженным легким решетчатым забором, выкрашенным в жизнерадостный желтый цвет.

Переписка с Анной становилась все более сдержанной. Он иногда подолгу не отвечал на ее письма. Она выказывала осторожную обиду.

Габриэле знала, что ее учитель женат. Но она любила. И ее не оставляла надежда: вот-вот это случится! Вот-вот он сообщит, что развелся с женой, и сделает ей предложение. Вот-вот…

Жизнь становилась уютной. На веранде вдвоем пили кофе с хрустящим печеньем «русишброт», любовались закатами и слушали пение вечерних соловьев. И уже не скрывали от окружающих свои отношения.

Счастье витало рядом. И только строгие пуританские нравы немецкого общества не давали накрыть их дом теплым крылом любви и надежды.

Они не были мужем и женой. Потому что не могли обвенчаться, и их сожительство осуждали окружающие.

– Может быть, нам поехать куда-нибудь? – осторожно предложила девушка, когда в очередной раз очередная немецкая матрона окинула ее взглядом, полным презрения.

– Конечно. Я люблю путешествовать. Куда отправимся?

Габриэле охватил восторг: чего можно еще желать, если не путешествия туда, где никто их не знает, туда, где можно, ни от кого не скрываясь, отдохнуть от этих навязчивых и злобных норм! Куда угодно! Европа, Азия, Африка, да хоть Антарктида! Только вместе, только вдвоем!

Ночью она почти не спала.

Ранним утром, едва Василий открыл глаза, Габриэле, склонившись к нему с нежностью, проворковала:

– Дорогой мой! Мы поедем? Мне просто не верится!

– Почему не верится, Элла? Поедем, обязательно поедем! – ответил он, обнимая ее, целуя в ушко.

Через два дня они сели в поезд – Кандинский настоял на первом классе, Габриэле было все равно. Затем на пароход. На четвертый день путешествия в тесной, но уютной и чистенькой каюте достигли Голландии.

Амстердам встретил туманной моросью, оседавшей на лицах и одежде, на окнах номера лучшей гостиницы города «Королевский прием», даже на стойке бара и ресторанных столиках. Официанты быстро и ловко меняли влажные скатерти на высушенные перед каминами, заводили с гостями подчеркнуто уважительные беседы на английском и немецком, а между собой общались на староголландском.

Маленькие дети в разноцветных прорезиненных плащиках и сапожках играли на улицах, не обращая внимания на морось. Несколько раз принимался настоящий дождик, дети продолжали играть и бегать, будоража жемчужно-серый воздух веселыми криками и звонким смехом, и мамы их, тут же обсуждающие городские новости, ничуть не были обеспокоены плохой погодой.

Катание на лодках по каналам Амстердама вызывало у Габриэле испуганный восторг. Ее глаза сияли, брови высоко поднимались, губы раскрывались в судорожном вдохе, она не могла произнести ни слова, только ахала и переводила широко раскрытые глаза со свинцовой волны на Василия, как бы ища защиты и спрашивая: «Ты не боишься?!»

Четкость и подчеркнутая симметрия береговой архитектуры казалась им верхом совершенства.

У женщины кружилась голова от счастья. Вот об этом восторге она мечтала! Вот этого она